Сомов выслушал фрагмент дважды, не перебивая. Потом снял наушники и положил их на стол.
— И ты считаешь, что это связано?
— Не знаю. Но я не могу это игнорировать.
— Что это, по-твоему?
Я покачал головой.
— Ни один известный мне источник не даёт такого звука. Ни лёд, ни морские млекопитающие, ни техногенный шум. Я не знаю, что это.
Сомов помолчал. За иллюминатором его каюты выла метель. Стекло подёрнулось изморозью, и сквозь него виднелось только смутное свечение палубных прожекторов.
— Ребята на палубе слышали, как оно пыталось говорить, — произнёс Сомов.
Капитан не спрашивал, а констатировал. Он уже связал одно с другим.
— Да. Я думаю, звук на записи и голос из темноты принадлежат одному и тому же… источнику.
— Источнику, — повторил Сомов с горькой усмешкой. — Хорошее слово. Безопасное. Значит, оно шло за нами. Три дня. Может, больше.
— Может, больше.
— Сохрани запись, — попросил Сомов. — И никому пока не говори.
Я кивнул и ушёл.
Ночь с девятнадцатого на двадцатое октября я провёл без сна. Впрочем, не я один. Половина экипажа не спала. По коридорам ходили люди, негромко переговариваясь, курили в тамбурах, не выходя на палубу, пили чай в кают-компании. Атмосфера на борту изменилась. Ледокол, ещё вчера бывший привычным, надёжным рабочим пространством, теперь ощущался как крепость, осаждённая неведомым противником. Стальные переборки, которые раньше просто разделяли помещения, теперь казались стенами, за которыми прячешься.
Около трёх ночи по корабельному я вышел в коридор и наткнулся на Ефремова. Он стоял у иллюминатора, который выходил на правый борт, и смотрел наружу. Свет прожекторов падал на лёд и на ближние торосы. Ефремов не двигался, только дышал, и его дыхание тонким туманом оседало на стекле.
— Не спится? — спросил я.
Он не обернулся.
— Я думаю про Дёмина, — ответил он негромко. — Сашка на морозе и пяти минут не выдерживал, всё время чай таскал, руки грел.
Он не договорил. Да и не нужно.
Я встал рядом, и мы оба смотрели в иллюминатор. Лёд лежал ровным полем, изломанным торосами, синевато-белый в электрическом свете. Позёмка струилась по поверхности, как дым. Красиво, если не знать, что в этой красоте может прятаться нечто, перед чем бессильны карабины, топоры и стальные борта ледокола.
— Оно не похоже ни на что, — чуть качнул головой Ефремов. — Я служил на Новой Земле. Медведей видел близко, в трёх метрах. Это не медведь. Медведь, он понятный. Жрать хочет, ты для него еда, всё логично. А это… Оно голос подделывает. Зачем? Зачем ему наш голос?
Я не знал ответа. Не знаю до сих пор. Может быть, оно приманивало. Может быть, пробовало понять. А может быть, для него это развлечение, и то, что мы принимали за попытку коммуникации, на самом деле не значило ничего, как ничего не значит кошачья игра с пойманной мышью.
Мы стояли у иллюминатора, и тут Ефремов вдруг напрягся. Его ладонь легла на стекло, пальцы растопырились.
— Видишь? — прошептал он.
Я вгляделся. На самой границе освещённого пространства, у подножия высокого тороса, что-то шевельнулось. Тень. Или не тень. Что-то тёмное, длинное, прижатое к ледяной поверхности, как ящерица, распластавшаяся на камне. Оно двигалось, медленно, текуче, огибая основание тороса, и я не мог различить, где голова, где конечности, где хвост, если хвост имелся. Силуэт казался неправильным, лишённым привычных пропорций, слишком длинным для своей ширины, с изломами в неожиданных местах. Секунду спустя оно перетекло за торос и исчезло.
Ефремов медленно отнял руку от стекла. Там остался мокрый отпечаток его ладони.
— Ты видел? — спросил он.
— Видел.
Мы молчали. Потом Ефремов сказал, и в голосе его впервые прозвучало нечто, чему я не знал названия, нечто простое, за пределами слов:
— Оно нас изучает.
Я сидел в кают-компании с Зубовым и Волковым. Зубов пил коньяк из плоской фляжки, которую хранил в нарушение сухого закона, и не скрывал этого. Волков грел руки о кружку.
— Аркадий Ильич, — начал я, — вы десять лет ходите по этому маршруту. Вы когда-нибудь слышали о чём-нибудь подобном?
Тот сделал глоток и прикрыл глаза.
— Слышал, — ответил он неожиданно. — Не о таком конкретно, конечно. Но полярники народ суеверный. На дрейфующих станциях рассказывали всякое. Про следы, которые появляются вокруг лагеря и ниоткуда не ведут, а уходят в никуда. Про собак, которые воют ночами и жмутся к палаткам, хотя раньше спали на улице спокойно. Про звуки.
— Какие звуки?
— Разные. Один мужик с «СП-22» рассказывал, что ночью слышал что-то вроде стука, как будто кто-то бьёт по льду снизу. Ритмично. Долго. Несколько часов. Они утром вышли, посмотрели, лёд чистый, никаких трещин. А другой, с «СП-19», говорил, что видел на горизонте тёмную фигуру. Высокую. Стояла на льду и не двигалась. Они взяли бинокль, пошли туда, три километра по ровному полю, а там следы, не человека и не животного.
— Но голоса? Чтобы оно говорило?
Зубов открыл глаза и посмотрел на меня. Фляжка замерла у его губ.
— Один раз. Только один. Припоминаю. Лет пять назад, на Земле Франца-Иосифа, зимовщик с метеостанции на острове Хейса рассказывал, что ночью к их домику подходил «кто-то» и скрёбся в дверь. Они крикнули: «Кто там?» И снаружи ответили. Тем же голосом. «Кто там?» Слово в слово. Только с задержкой, как эхо. И с какой-то неправильной интонацией, будто записали и проиграли в обратную сторону.
— Что они сделали?
— Не открыли. Утром вышли. Следов не нашли, только царапины на двери. Глубокие, в три полосы.
Три полосы.
Мы с Волковым переглянулись.
— Он не врал, — сказал Зубов, опередив мой вопрос. — Он вообще шутить не умел. Занудный мужик, метеоролог до мозга костей, каждый день в одно и то же время на площадку, термометры протереть, осадкомер проверить. Не из тех, кто байки травит.
Волков поставил кружку и заговорил тихо:
— Раны на теле Плетнёва не оставляют места для версии о человеке или известном животном. Я думал об этом весь день. Сила удара, нанёсшего повреждения грудной клетке,
