чудовищна. Я не преувеличиваю. Рёбра не просто сломаны, они вывернуты, хрящевые соединения разорваны. Представьте, что кто-то запустил пальцы в грудную клетку и раздвинул её, как створки шкафа. Только всё это происходило вживую для жертвы.
Я почувствовал, как по спине прокатилась горячая волна, от поясницы к затылку. Не холод. Жар. Тело реагировало на слова врача так, будто они несли физическую угрозу.
— А рука? — спросил Зубов.
— Оторвана. Не отрезана, не отрублена. Плечевая кость сломана спирально, мягкие ткани порваны. Как будто руку выкрутили из сустава, а потом дёрнули. Мы не нашли оторванную часть, кстати. Её не обнаружили на палубе. Возможно, она на льду, под бортом, засыпанная снегом.
Или её забрали. Как забрали Дёмина. Как забрали всё, что от него осталось, оставив лишь клочья одежды.
Никто этого не сказал. Но все подумали.
***
Ледокол начал движение двадцатого октября в четырнадцать ноль-ноль по корабельному. Ильин вывел машины на режим, и «Арктика» задрожала привычной мощной вибрацией, от которой мне впервые за сутки стало чуть легче. Движение, работа, цель. Мы уходили на юг.
Лёд не хотел нас отпускать. Ледовая обстановка ухудшилась за те двое суток, что мы простояли. Ветер нагнал массы льда с востока, и канал, который мы пробили на подходе, затянуло. Ледокол работал на полную мощность, вгрызаясь в паковый лёд ударами. Корпус содрогался. В каютах падали вещи с полок, расплёскивался чай из стаканов в подстаканниках. Продвижение измерялось кабельтовыми в час.
Я стоял вахту на мостике, заменяя Костина, который свалился с температурой. Простуда или нервы, а может, то и другое вместе. Передо мной в иллюминаторах лежало ледяное поле, освещённое лучами прожекторов. Ночь, а ночь здесь длилась теперь почти круглые сутки, превращая мир в узкий конус света, окружённый абсолютной тьмой. Лёд в этом свете выглядел каким-то фарфоровым, но я знал, что он живой. Он двигался, сжимался, трескался. И где-то на нём, за пределами света, могло находиться то, что пришло к нам.
Около восемнадцати часов, когда ледокол в очередной раз остановился, чтобы сдать назад перед особенно упрямой грядой торосов, я услышал по гидроакустике тот же звук. Низкий, гулкий, с вибрирующей концовкой. Только теперь он казался ближе.
Я вызвал Сомова на мостик и включил трансляцию с гидроакустической станции на динамик. В рубке повисла тишина. Десяток человек слушали. Звук повторился дважды с интервалом примерно в три минуты. Потом замолк.
— С какого направления? — спросил Сомов.
— Если верить пеленгу, норд-ост. Примерно двадцать пять, тридцать градусов. Расстояние определить не могу. Для сигнала с поверхности аппаратура не рассчитана.
— Оно идёт за нами, — негромко произнёс Ефремов, стоявший у двери.
Никто не стал с ним спорить.
Следующие двенадцать часов ледокол шёл на юг, и я отмечал появление звука на плёнке с нерегулярными интервалами. Иногда сигнал приходил каждые две-три минуты. Иногда исчезал на час и более. Направление менялось. Источник перемещался вокруг ледокола, но оставался за пределами видимости.
Около двух ночи двадцать первого числа, когда судно в очередной раз застряло и ревело турбинами, пытаясь продавить упрямый ледяной вал, вахтенный на мостике доложил, что слышит звуки на палубе. Не снаружи, а на льду. На палубе. Царапанье и постукивание, как будто что-то проверяло обшивку надстройки.
Сомов, который в ту ночь не ложился, приказал включить все палубные прожектора и врубить судовой тифон на полную мощность. Рёв тифона в арктической тишине, наверное, слышен за десятки километров. Он бьёт по перепонкам, от него болят зубы и вибрирует грудина. Ледокол ревел три раза, с интервалами по десять секунд. Царапанье прекратилось.
Но через динамик гидроакустики, который я оставил включённым, пришёл ответ. Тот самый звук, низкий, вибрирующий. Только на этот раз он продолжался не три-четыре секунды. Он длился почти минуту. И в нём, я мог поклясться своей жизнью, звучала модуляция, повторяющая рисунок нашего тифона. Три импульса. Пауза. Три импульса.
Оно передразнивало нас. Или отвечало.
Люди нервничали. Информация о голосе и царапанье просочилась, несмотря на просьбу Сомова молчать. На ледоколе сто тридцать человек, в замкнутом пространстве секреты не держатся. Разговоры становились всё более рваными, нервными. Кто-то из матросов, молодой парень, отказался выходить в тамбур покурить и забился в угол кают-компании, затягиваясь «Беломором» трясущимися пальцами. Боцман отобрал у него папиросу и выговорил таким голосом, от которого парень вскочил и вытянулся, будто на плацу. Ряхин понимал, что если дать панике волю, она сожрёт экипаж быстрее любого чудовища.
Около шести утра двадцать первого октября, по корабельному, ледокол пробился через гряду торосов и вышел на разводье. Полоса чистой воды, чёрной, парящей на морозе, шириной метров в триста, тянулась с запада на восток, сколько хватало света прожекторов. Сомов увеличил ход, и «Арктика» понеслась по разводью, вспарывая воду и отбрасывая буруны на края ледяных полей.
Я стоял у иллюминатора правого борта и смотрел на уходящий лёд. И тогда я увидел снова. На кромке ледяного поля, метрах в ста пятидесяти от борта, в самом конце светового пятна прожектора, мелькнула фигура. Тёмная, высокая, неподвижная. Она стояла на льду и смотрела на ледокол. Я не мог рассмотреть деталей. Расстояние, темнота, позёмка. Но я видел силуэт. И этот силуэт не принадлежал ни медведю, ни человеку.
Он стоял на задних конечностях, вытянутый, узкий, с непропорционально длинными верхними конечностями, свисавшими почти до уровня колен. Голова казалась маленькой для такого тела, вытянутой вперёд, как у птицы. Всего секунда или две, потом прожектор ушёл дальше, и фигура растворилась во тьме.
Я не закричал. Не позвал никого. Стоял и смотрел в иллюминатор, в темноту, где уже ничего не было видно, и чувствовал, как внутри меня что-то сдвигается, ломается и складывается заново, в другую конфигурацию. До этого мгновения, несмотря на следы, несмотря на тело Плетнёва, несмотря на запись и голос из темноты, часть моего рассудка цеплялась за объяснения. Медведь. Морж. Галлюцинация. Ошибка. Что-нибудь. Теперь я видел. И то, что я видел, не вписывалось ни в одну известную мне категорию.
Я не рассказал об этом на мостике. Не знаю почему. Может быть, потому что слова казались бессмысленными. Что я скажу? «Я видел чудовище»? Каждый на борту уже знал, что оно существует. Мои слова ничего бы не добавили и не изменили. Единственное, что имело значение, мы уходили. И мы ушли.
Гидроакустический
