– Мы, отпрыски Эшбрука, оказались редкостными негодяями, – язвительным тоном продолжал Демиен. – Ты, дочь одного из самых рьяных сторонников Ганноверской династии, вышла замуж за брата самого влиятельного якобита в Шотландии, а я, любимец отца, образованный адвокат и наследник одного из самых древних и обширных поместий Англии... – он издал уничижительный смешок, сведя на нет тяжкие обвинения, – готов предстать пред алтарем при более чем сомнительных обстоятельствах, чтобы невеста подарила мне законного наследника!
Кэтрин изумленно раскрыла глаза:
– Гарриет! Значит, Гарриет...
– Вот именно, и должен добавить, это положение ей к лицу. Помнишь, как разозлился отец, узнав о твоем скоропалительном браке? Но видела бы ты, как тряслись его подбородки, когда стало известно, что его сын покрыл себя позором! Он требует, чтобы мы поженились немедленно, но Гарриет об этом и слышать не желает – до тех пор, пока не убедится, что ты невредима. Надеюсь, теперь-то она согласится отпереть дверь и покинуть свои покои.
– А ребенок? – в ужасе вскрикнула Кэтрин.
– Ребенок... – тихо прошептала она, вспоминая об этом разговоре под монотонный шум дождя, и задумчиво улыбнулась. Ей следовало бы ужаснуться, узнав о беременности подруги. Для незамужней девушки это обстоятельство чаще всего становилось причиной изгнания из дома, от нее шарахались как от прокаженной, она покрывала себя несмываемым позором. Но Кэтрин не испытала потрясения, какое наверняка ощутила бы два месяца назад: она уже знала, что способна сделать неистовая и блаженная страсть со сдержанной, благоразумной и благовоспитанной молодой особой. Кэтрин ощущала лишь легкую грусть и неожиданную зависть к Гарриет, доказательства любви которой вскоре станут известны всем. Это не сон, не ошибка, не минутное безумие, от которого не останется и следа.
Кэтрин закрыла глаза, с трудом сдерживая подступающие слезы. У нее нет такого доказательства. У нее не будет ребенка только душевная опустошенность, чувство потери и одиночества. Неужели это был только сон? Неужели ей почудилось, что она любит и любима? Может быть, она забыла о запретах и своем положении только потому, что Александер Камерон ворвался в ее жизнь подобно урагану, сметающему все на своем пути?
Но тело упрямо твердило ей, что она уже не невинна, она сгорала от стыда и желания при одной только мысли о прикосновениях, сломивших ее гордость. Хватило нескольких страстных, произнесенных шепотом слов, чтобы нарушить ее душевный покой.
«Я люблю тебя, Кэтрин. Знаю, сейчас ты сердишься на меня и не веришь мне, но я люблю тебя. Более того, я клянусь своей любовью и самой жизнью, что приеду за тобой, как только смогу».
– О, Алекс... – прошептала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу. – Я хотела бы поверить тебе. Всей душой я хочу верить, но...
Она закрыла глаза, забыв о темноте и ливне, и вновь увидела перед собой Александера в сиреневой дымке шотландских сумерек. Ветер трепал его непослушные густые черные волосы, глаза оставались непроницаемыми, нрав – непредсказуемым, как туманные горы, которые он называл родиной. Он двигался с гибкой и смертоносной грацией пантеры, первое впечатление от его стройного тела было обманчивым – лишь позднее становилось ясно, насколько он силен и вынослив.
Да, он был одиночкой и отступником, но Кэтрин уже убедилась, что ему не чуждо сострадание. Слишком долго он жил прошлым, ревниво оберегая свое сердце, отгородившись от мира неприступной стеной. В семнадцать лет у него на глазах подвергли жестокому насилию и погубили его первую любовь, Энни Максорли. Стремясь отомстить за нее, Александер прикончил двух племянников могущественного герцога Аргайла, главы клана Кэмпбеллов, за что его объявили убийцей и обрекли на пятнадцать долгих лет изгнания.
Кэтрин встретилась с ним на залитой солнцем поляне в лесу близ Роузвуд-Холла, когда он возвращался в Шотландию, в свое родовое гнездо – замок Ахнакарри.
Его называли шпионом – и действительно, он обратился в зрение и слух, спеша из Франции в Шотландию. Но был ли он предателем? Он не имел твердых политических убеждений; только врожденный кодекс чести, который он свято и нерушимо чтил, заставил его вернуться домой и встать на сторону брата-якобита, Дональда Камерона из Лохиэла.
Преданности своей семье и гордости Кэтрин не придавала значения до знакомства с Александером Камероном. Теперь же она многое знала и об этих качествах, и о самом Камероне. Благодаря ему она ощутила целостность, единство души и тела.
– Мистрис Кэтрин!
Негромкий голос прервал поток мыслей Кэтрин, она вздрогнула и выпрямилась. Она не слышала, как Дейрдре вошла в комнату, и, чтобы не выдать замешательства, принялась дрожащими руками расправлять несуществующую складку на юбке.
Дейрдре О'Ши хранила верность Кэтрин на протяжении последних пяти трудных недель и порой оставалась единственной соломинкой, не дающей Кэтрин увязнуть в пучине безумия. Дейрдре была не просто камеристкой, но и подругой, наперсницей, союзницей, сообщницей и ни в чем не повинной жертвой. Несмотря на пылкую влюбленность в Александера Камерона, от внимания Кэтрин не ускользнули взгляды, которыми Дейрдре обменивалась с единственным мужчиной, сопровождавшим их в опасном плавании из Шотландии в Блэкпул, – с Алуином Маккейлом.
Высокий и гибкий, Маккейл обладал внешностью и мягкими манерами ученого – и действительно, он писал стихи и бегло говорил на шести языках. Но при этом он не уступал Алексу в искусстве владеть оружием, проведя с Алексом все пятнадцать лет ссылки.
– Да, Дейрдре, в чем дело?
– Мистер Демиен спрашивает, поужинаете ли вы сегодня вместе с ним.
– Я не голодна.
Дейрдре нахмурилась, заметив следы слез на щеках госпожи.
– Вы должны съесть хоть что-нибудь... иначе совсем ослабнете.
Заметив неподдельное беспокойство в карих глазах Дейрдре, Кэтрин слабо улыбнулась:
– Передай моему брату, что сегодня я никого не желаю видеть. Но если он не против, мы могли бы поужинать вдвоем у меня в комнате. Времени у нас мало, а предстоит еще многое обсудить...
Дейрдре робко коснулась ее руки:
– Не волнуйтесь, мистер Демиен во всем разберется. Доверьтесь ему – он знает, что лучше для вас.
Улыбка Кэтрин погасла, в памяти зазвучал голос Александера: «Вам решать, кем вы хотите вернуться в Дерби – женой или вдовой. Во всяком случае, я отправляю письма и бумаги Демиену».
– Что лучше для меня? – пробормотала Кэтрин и снова повернулась к окну. – Притворяться, будто я решила навестить родных, пока мой муж улаживает дела в колониях... или выдавать себя за вдову, решив раз и навсегда забыть о недавнем скандале? И то, и другое – великодушные предложения, особенно если вспомнить о поместьях... – Она прикусила губу, сдерживая прилив досады.
