лежавший на плите, а узкий нож с белой рукоятью.
Северин медленно повернул голову к Варенцию.
— Забавно, — сказал он, — Я думал, что мне отрубят голову. А вы решили разделать меня, как жертвенного барана ягненка?
Варенций сделал шаг ближе. Его лицо осталось неподвижным.
— Жертвенный агнец умирает, не понимая смысла жертвоприношения, а ты всё поймёшь.
Палач взял Северина за волосы и запрокинул ему голову. Храмовники развернули его так, чтобы толпа видела шею. Серебряную чашу поднесли под горло. Нож скользнул по коже, но не глубоко. Северин стиснул зубы от боли.
Кровь ударила тугой струёй и полилась в чашу рывками. Тёмная, густая, почти чёрная на фоне серебра. Толпа зашевелилась: кто-то отвернулся, а кто-то, наоборот, вытянул шею, чтобы разглядеть все получше. Северин почувствовал тепло, стекающее по коже. Чаша наполнялась медленно. Тогда Варенций начал читать.
— Белая Бездна, благочестивое дно мира, последнее милосердие для всякой плоти…
Голоса храмовников подхватили молитву.
— Прими кровь, запятнанную грехом. Прими человека, ставшего язвой на лике нашего народа. Прими плоть, открытую тебе…
Северину стало тяжело дышать. Перед глазами темнело, но сознание держалось по-странному ясно. Он видел и понимал всё: серебряную чашу, наполняющуся кровью, пальцы палача, держащего нож, губы Варенция, читающие молитву, дождь на лице Альрика и неподвижную фигуру канцлера.
И толпу, которая молча смотрела на то как приносят в жертву её любимого князя. Ему стало тошно смотреть на них. Столько лет дом Дорн держал марку, столько зим его люди умирали на северных стенах, пока южные города торговали и плодились, утопая в роскоши и разврате. Его отец вернулся из последнего похода без левой руки и с куском вражеского железа в груди. Его мать умерла от лихорадки, потому что отдала последние лекарства раненым солдатам. Северин сам в семнадцать лет стоял по колено в снегу, закрывая проход к Равенстоку, пока мальчишки из городских семей прятались в погребах, наматывая сопли и слезы на кулаки.
Теперь они стоят и смотрят, как его убивают.
— Тебе больно? — прошептал Альрик.
Северин повернул глаза к нему. Ублюдок стоял ближе, чем раньше: онподнялся на помост, хотя не должен был — это против правил. На его лице была странная смесь страха и надежды. Как будто бы он ждал, что Северин скажет что-нибудь душещипательное. Простит его. Поймёт его! Умрёт правильно — правильно настолько, насколько правильной представлял себе его смерть Альрик. В ответ Северин улыбнулся окровавленными губами.
— Ах, если бы я только мог вернуться, Альрик. Я бы поведал тебе, что такое боль.
Альрик отшатнулся. Варенций вдруг замолчал. Храмовники ещё произнесли несколько слов, прежде чем поняли, что легат перестал молиться. Варенций посмотрел на Северина, и впервые в его лице мелькнуло нечто похожее на раздражение.
— Не бойтесь, Альрик. Мёртвые не возвращаются, да, князь Дорн?
— Я постараюсь нарушить и этот обычай.
В этот раз его ударили сильнее. Северин рухнул грудью на камень. Чаша под горлом звякнула, но палач удержал её. Кровь плеснулась через край.
Канцлер сделал шаг вперёд.
— Хватит, — сказал он, — Сосуд наполнен.
Варенций взял чашу обеими руками. Серебро уже было почти до краёв полно княжеской крови. Капли, попадая внутрь, темнели и исчезали.
— Кровь князя, — произнёс Варенций, поднимая чашу над плитой, — закроет врата, что не должны были открыться.
Северин услышал эти слова ясно. Палач наконец взялся за широкий меч. Время стало странно медленным. Северин чувствовал щекой мокрый камень, чувствовал холод этой плиты. Кровь во рту отдавала железом. Где-то вдалеке Варенций продолжал читать молитву, но слова уже расплывались в сознании князя. Белая Бездна, что-то про милосердие, ритуал, расплата…
Пальцы Северина скребнули камень. Он вдруг смутно осознал, что плита не гладкая. Под слоем застаревшей крови проступали линии: угловатые, глубокие, их вырезали не резцом, а как будто выплавляли чем-то чудовищно горячим. Один знак был похож на раскрытую ладонь. Второй — на глаз без века. Третий — на чашу, перевёрнутую вверх дном. Северин не знал этих знаков, но когда кровь из его горла потекла по ним, камень под щекой дрогнул. Северин хотел поднять голову, но палач уже встал рядом.
— Северин Дорн, — произнёс Варенций, — за измену престолу, за осквернение крови, за древний долг твоего рода перед Белой Бездной ты лишаешься имени и титула, а так же герба. Пусть память народа о тебе умрет, как умрет твоя плоть. Пусть смерть примет тебя без остатка.
Палач занёс меч, а Северин посмотрел на Альрика и увидел, как тот плачет. Северин хотел проклять предателя напоследок, но меч упал на его шею раньше, чем он успел набрать полную грудь воздуха. Последний миг разлился в его сознании белым светом, окутавшим всё сущее, огромная белая пасть без зубов с горлом без языка поглотила всё. Бездонная утроба, раскрывшаяся под ногами всего мира, которая теперь втягивала его в собственную бездну. Душа князя плыла в эту пасть. Он перестал ощущать свое тело и конечно, пусть до сих пор помнил себя. Он повторял себе: Я — князь Дорн! Северин Дорн!
Но воспоминания рвались: вот отец у камина; а вот и мать в синем платье; первый меч; снег на стенах крепости; Альрик, еще мальчишкой разбивший колено; крик ворона над Дорнхольдом. Всё тянуло вниз, в белую глубину, где не было боли именно потому, что душа не имеет тела, чтобы ощутить эту боль.
И тогда, на самом краю зловонной белой пасти, что-то мрачное вспыхнуло в нём. Голод! Белая Бездна сомкнулась вокруг него — и не смогла проглотить. Северин услышал хруст. Как будто огромная челюсть наткнулась на железо внутри мяса, а потом всё исчезло.
Когда его тело сняли с плиты, дождь уже закончился. Толпа начала расходиться. Варенций стоял возле помоста и смотрел, как храмовые служки смывают кровь в специальные медные желоба. Ни одна капля не должна была пропасть зря. Даже грязная вода после казни стекала не в обычный водосток, а в закрытую бочку с печатью Бездны.
Альрик последним спустился с помоста. Потрясенный, он шатался на ходу как пьяный. Он несколько раз оглянулся на тело, завёрнутое в полотно. Его потянуло к Северину, он хотел подойти, но не решился. Канцлер Марцелл остановился рядом с ним.
— Вы сделали то, что требовалось для сохранения дома, князь Дорн.
Альрик вздрогнул от нового титула.
— Он проклял меня, — сказал он, — не вслух, но в душе — я уверен, он проклинал меня, и был прав, — сквозь слезы цедил Альрик.
— Что еще оставалось ему перед смертью?
Альрик посмотрел на закрытое тело. Серое полотно уже пропиталось кровью в
