class="p1">– Эй, ты меня понимаешь? Открой глаза, мы знаем, что ты очнулся…
Скрывать дальше свое состояние было невозможным, видимо, я под какой-то серьезной аппаратурой, и притворяться не получится. Хотелось, очень хотелось бы побыть немного наедине с собой, понять, осознать, что вокруг, где я вообще и что здесь, на хрен, происходит.
– Д-да, где я, кто вы? – непривычным для себя голосом проговорил я, впрочем, не только голос, язык тоже непривычный, что-то вроде итальянского, почему-то ассоциации именно такие. Кстати, эти грубые мужики и внешне были похожи именно на выходцев с «Сапога», такие же чернявые, но явно не арабы, а еще у них очень бледная кожа. От такого контраста они кажутся еще более зловещими, чем при моем первом пробуждении.
– Неважно, – отмахнулся от моих вопросов один из мужчин, кстати, этого я раньше не видел, но почему-то я решил, что это врач. – Что ты помнишь?
– Я… – я действительно задумался и попытался вспомнить, – я не знаю.
– Понятно, обнулили и скинули, он как младенец сейчас, но судя по показателям, с головой все в порядке, – произнес «врач».
– Ну и хорошо, значит, работать сможет, на остальное мне плевать!
– Однако же, Лен, я бы посоветовал тебе дать ему немного оклематься, все же он дикий, иначе съедет с катушек, и ты потеряешь деньги.
– Ладно, Берт, посмотрим, сколько с меня?
– Сотня, – пожал плечами «врач», – стандартный же набор.
– Скину чуть позже, хорошо? Не брал с собой планшет, – резюмировал Лен.
«Что за имена такие?» – ощущения мои изменились. С момента, как стал понимать говоривших, наступило какое-то облегчение, что ли. С каждой минутой в голове становилось все светлее и, похоже, мысли начали укладываться в какое-то подобие порядка.
Итак, я где-то хрен знает где, хрен знает кто и когда. Мое тело детское, говорю на незнакомом языке и понимаю говорящих со мной. Все вокруг, от людей до техники, совершенно незнакомо и вызывает неподдельный интерес. Что будет дальше, поживем – увидим. И да, я наконец вспомнил, кем я был.
Здравствуете, я Иван Игоревич Бельский, мне шестьдесят три года… было… когда-то. Я специалист по компьютерной безопасности, работал на Ленинградской АЭС. Последние воспоминания датирую две тысячи пятьдесят седьмым годом, дальше темнота и детское тело. В тот день на станции происходила какая-то чертовщина, по-другому не скажешь. Попеременно отключалось оборудование, слава богу, что все системы дублированы неоднократно и остановки реакторов не произошло. Или произошло? Черт, а может, это реально грохнулся реактор или даже вся станция? Я помер быстро и безболезненно, а как я очутился здесь? Реинкарнация? Чушь, не верю. Но тогда как объяснить происходящее? Интересно, что подразумевал этот самый Лен, говоря о том, что для него главное, чтобы я работал? Кем? Я же – ребенок!
Место жительства мое – подстилка в темном помещении. Ладно хоть не таком вонючем, как то, в котором я впервые в новой жизни пришел в себя. Ну да, новая жизнь, как это еще назвать? Я теперь ребенок и делаю то, что от меня требуют. Как будут меня использовать, я узнал уже на следующий день… или ночь? В общем, через какое-то время. Мое непонимание того, где нахожусь, полная дезориентация, объяснилась просто. Для местных просто, для меня это был шок. Я на какой-то космической станции, хрен знает вообще, где это, но оказывается, в космосе мы, земляне, каковым я осознавал себя, точно не одни. Далеко ли моя родная планета, существует ли она вообще, не знаю ничего, а вот то, что из меня пытаются сделать банального воришку, понял быстро.
Таких, как я, было немало, пятнадцать мальчишек и пяток девочек, все разного возраста, но старше десяти лет, на мой взгляд, не было никого. Самому мне, опять же по личным ощущениям, было лет пять-шесть, не больше, перспективы – очуметь просто. Второй раз прожить детство, играющую гормонами юность, переход во взрослую жизнь, ответственность за близких…
Техника, на первый взгляд, достаточно сильно похожа на земную, но уровень этой самой техники на порядки выше. Взять хоть ту же одежду, это больше всего напоминало термобелье, но какое-то непривычное. Внутри мягко и тепло, снаружи как комбинезон из неизвестного материала. Электроника чудная, с возможностью построения 3D-проекций прямо перед глазами и абсолютно вся с голосовым управлением. С помощью каких-то планшетов нас обучали примитивному взлому замков и устройств защиты. Как я понял, именно для этих целей и держали детей. Мы вызываем меньше подозрений, взрослые люди более лояльны к детям и редко ждут от нас чего-то дурного. Заниматься этим не хотелось вообще, но что поделаешь, никто не спрашивает твоего мнения. Мы привязаны к хозяевам не только ремешком на шее, это, кстати, самый настоящий рабский ошейник, а и банальной едой. Где на космической станции ребенку взять еду? Правильно, негде, вот и делаешь все, что от тебя требуется, в надежде получить вечером кусочек «пластилина». Да, беда с этим развитым миром, хотя даже представления еще нет о том, что это за мир вообще. Еды в моем понимании нет совсем, а уж нас, детей, и вовсе кормят вот этим. «Пластилином» я назвал это не просто так. И по внешнему виду, и по ощущениям, это и есть пластилин. Так же вязнет на зубах, такой же неприятный на вкус. Название у данного вида пищевого продукта – «рацион»: калорийное, практически полностью безвкусное нечто с легким запахом… бисквита. Это самое близкое, с чем у меня возникла ассоциация. Откусываешь, жуешь, во рту эта субстанция начинает медленно таять, и ты насыщаешься. Далеко не полностью, слишком мало дают, раз в день кусочек размером десять на десять сантиметров. Видел я рацион целиком, кажется, если не ошибаюсь, его один делят на всех. С голоду не сдохнешь, но и растолстеть не получится никогда. Сильнее еды проблема с водой, ее очень мало, просто совсем мало. Три раза в день подходишь к какому-то кранику, напоминающему маленький фонтанчик, наклоняешься над ним, и вверх, тебе в рот, устремляется тонкая струйка воды, глотков на пять, не больше. Напиться – нереально, лишь горло смочить, при этом вода имеет явно тухлый привкус.
Этот самый Лен, ставший одним из первых местных, кого я здесь увидел, оказался человеком напрочь корыстным и равнодушным. Его интересовал только результат, это для меня было как-то непривычно и неприятно, но позже я осознал, что таково здешнее общество вообще, мир победившего индивидуализма. Все и всегда упирается в деньги и ценности, есть еще власть, но здесь, в этом самом месте, она выражается только
