то, как абсурдно это звучало в его исполнении. Еще больше меня раздражало то, что он был прав. Я не была глубоко, всепоглощающе влюблена в Блейка, а скорее,
достаточно влюблена, что было предпочтительнее.
Глубокая и всепоглощающая любовь оставляет тебя сломленным, когда она заканчивается. Или заставляет закрывать глаза, когда он толкает тебя во время ссоры или слишком много пьет.
Мне нравится Блейк, но он точно не бросит мне в голову тарелку и не сбежит, как это сделал Джейкоб с моей мамой.
— Если он тебе действительно небезразличен, — продолжал отец, — то, возможно, тебе нужно сделать несколько вещей, прежде чем сказать «да». Иначе, это будет не совсем справедливо по отношению к Блейку.
И я могла бы возразить, что отцу совершенно наплевать на то, что справедливо по отношению к Блейку, но я также знала, что он прав, и, именно поэтому, я не стала сопротивляться сильнее, не стала настаивать на том, что мне нужно больше трех недель, чтобы подготовиться к восхождению, к которому люди готовятся целый год.
Однако сейчас я жалею, что не сделала этого.
Я направляюсь к выдаче багажа, где мужчина в футболке Smythson Explorers держит iPad с моим именем.
Другая дочь была бы благодарна отцу за то, что он отправил ее сюда и выбрал самую роскошную фирму на Килиманджаро, чтобы забраться на гору.
Но эта дочь по-прежнему злится, что ее заставили поехать.
— Привет, — говорю я ему, слегка помахав рукой, — Я Кит.
Он кивает головой.
— А я Джозеф. Если вы покажете мне свой багаж, я возьму его.
Я чувствую себя глупо — если ты теоретически достаточно сильна, чтобы подняться на гору Килиманджаро, то ты достаточно сильна, чтобы поднять свой чемодан. К тому же, я на несколько дюймов выше этого парня, но, поскольку я здесь не по своей воле и не подготовлена к этому восхождению должным образом, думаю, не стоит тратить силы на споры.
Пока мы ждем, я тянусь за телефоном, чтобы рассказать Марен о встрече с Миллером, но передумываю. Она и так несчастлива в браке. Если я скажу ей, что он здесь, она весь вечер проведет, засыпая меня вопросами. Она захочет узнать, как он выглядит, одинок ли он, не кажется ли страдающим, не спрашивал ли он о ней. Она позволит себе надеяться, что Миллер скучает по ней, что встреча со мной напомнила ему о том, что у них было.
Марен — мечтательница, поэтому она и оказывается в таких ужасных отношениях, как те, в которых она сейчас состоит. Она заполняет все пустоты тем, что, как она надеется, может появиться там со временем, игнорируя один ключевой факт: немногие мужчины оказываются лучше, чем казались, когда изо всех сил старались понравиться вам.
Я расскажу ей, когда вернусь домой. А может, и не расскажу. Она и так слишком много о нем думает. Я вижу это на ее лице каждый раз, когда она обсуждает свой несчастный брак. Такая меланхолия, как будто она представляет, какой могла бы быть жизнь.
— Проблема в том, что я вышла за Харви, когда все еще хотела другого, — не раз говорила она. И мы все прекрасно знаем, кого она имеет в виду. Спустя десятилетие после того, как все закончилось, речь все еще идет о Миллере.
Я показываю на свой походный рюкзак и небольшой чемодан, когда они появляются на ленте. Внутри несколько смен одежды, спальный мешок, походные ботинки и то немногое, что мне понадобится, чтобы пережить следующие восемь дней.
Я бы сказала, что на самом деле мне нужен отель Four Seasons и бассейн, но, судя по всему, мы ограничены четырнадцатью килограммами на каждого по пути наверх, так что это, скорее всего, не обсуждается.
Джозеф берет мой багаж и кивает в сторону дверей. Не похоже, чтобы он испытывал трудности с весом, но я все еще надеюсь, что Миллера нет рядом, и он не увидит, насколько я похожа сейчас на избалованную манхэттенскую принцессу, которой он меня считает.
А если честно, избалованной манхэттенской принцессой я на самом деле и являюсь. Я действительно летела сюда бизнес-классом.
— Вы уже бывали в Африке, мисс Фишер? — спрашивает Джозеф, когда мы входим в двери.
— Однажды, когда мне было… — я выхожу на улицу и на меня обрушивается стена жары и влажности. Дома сейчас февраль, когда я уезжала, было тринадцать градусов. Здесь, ниже экватора, самый разгар лета. И я чувствую это. — Мне было пятнадцать, когда я была здесь в последний раз.
— Но вы поднимались на Кили? — спрашивает он, как будто уже знает ответ. Возможно, потому что он оценил дизайнерский наряд и тщательно уложенные светлые волосы и решил, что я не из тех, кто добровольно берет на себя дополнительные трудности, а из тех, кто платит людям, чтобы они справлялись с трудностями за нее. Это справедливо. Я именно такой человек.
— Пока нет, — отвечаю я с легкой усмешкой. — Но спроси меня еще раз через неделю.
Он ободряюще улыбается, и его улыбка говорит о том, что он не испытывает оптимизма по поводу того, что услышит через неделю, и мне приходится подавить еще один приступ неуверенности в себе. Конечно, на Reddit есть миллион постов от людей, которые проходили подготовку в течение года, и потом писали, что ничто не может подготовить к этому. Но гора Килиманджаро — это не гребаный Эверест. Здесь не нужно проводить три недели в базовом лагере, подниматься по льду и снегу, пересекать ледники по веревке или опасаться схода лавин. Это просто прогулка, долгий подъем в гору. И я, только что, три месяца назад, пробежала Нью-Йоркский марафон — я же не какая-то диванная лентяйка.
Бывает и похуже, говорю я себе, когда Джозеф открывает дверь черного микроавтобуса Mercedes Sprinter. Не каждому выпадает возможность отправиться в такое путешествие, когда все расходы оплачены, и…
— Ты, черт возьми, издеваешься надо мной, — говорит Миллер Уэст, когда я захожу внутрь.
Миллер Уэст. Здесь, моем в автобусе, наполненном людьми, которые планируют совершить восхождение на Килиманджаро с лучшей туристической группой.
Ладно, может, хуже не бывает.
Моя голова дергается назад, к двери, в надежде, что я вошла не в тот автобус. Наверное, так и есть. Потому что этот мудак в костюме ни за что на свете не планирует восхождение на гору Килиманджаро, разве что он может трахаться с этим все лето,
