была моложе. С каждым годом я становлюсь все менее гибкой, все менее способной к переменам.
Я: Ты сказал, что это пятизвездочный отель. Это не так.
Папа: Пять звезд — понятие относительное. Я уверен, что ты выживешь. Тебе и твоей сестре не мешало бы узнать немного о том, как живет другая половина мира.
И это говорит мужчина, который вернет джин-тоник, если к нему прилагается ломтик лайма, а не огурца, и который купил частный самолет в порыве раздражения после того, как на рейсе, которым он летел, не оказалось раскладывающихся кресел.
Я: Это ПАЛАТКА. Здесь нет ДВЕРИ. Когда меня убьют в моей постели, я буду считать тебя ответственным за это.
Папа: Когда ты умрешь, ты не сможешь никого привлечь к ответственности. Технически.
Со стоном я плюхаюсь на то, что, как я молюсь, является только что выстиранным одеялом, чтобы похандрить.
Да, я вроде бы знала, на что иду, но это ударило по мне с новой силой. Потому что я привыкла к определенному образу жизни. Я привыкла к утреннему протеиновому коктейлю, пищевым добавкам, ледяному полотенцу с ароматом эвкалипта после тренировки в своем шикарном спортзале. Я привыкла к тонким швам на простынях, которые невозможно почувствовать, и к долгому горячему душу с моим средством для тела с ароматом розы, за которым следует шестиступенчатая процедура по уходу за кожей.
И я понимаю, что в ближайшие несколько дней у меня не будет ничего из этого, но что, если я больше не могу существовать без них? Что, если я не смогу спать без матраса с регулируемой температурой и идеально гладких простыней? Что, если я не смогу переваривать пищу, если мой кишечник взбунтуется против всего с содержанием крахмала? Страдать бессонницей уже достаточно плохо, как и обделаться на глазах у всех, но сделать это на глазах Уэста?
Эта участь хуже смерти.
Я сажусь.
Я не могу этого сделать. Просто не могу. Есть семь других маршрутов, и у меня есть деньги. Должен же быть способ изменить это.
Воодушевленная, я выхожу из палатки и пересекаю территорию, на которой царит оживление из-за прибытия второго автобуса. Парочки, улыбаясь, идут рука об руку. Думаю, они знали, во что ввязываются, когда речь заходила о ночлеге.
Я вхожу в большую палатку, с одной стороны которой находится что-то вроде столовой, а с другой — сотрудники за стойкой.
— Привет, — говорю я со своей самой обаятельной улыбкой. — Я хотела бы узнать, могу ли я поменять группу и пойти по другому маршруту?
Две женщины за стойкой смотрят друг на друга, приподняв брови. Их плечи одновременно опускаются.
— Я не знаю, что сегодня происходит, — говорит та, что пониже ростом. — Никто никогда не просит сменить тур так поздно, никогда, а вы уже вторая за час.
Мой желудок сжимается. Неужели Миллер попросил перевести его в другую группу из-за меня? Как невероятно оскорбительно. Я единственная, кому позволено злиться. И, Боже, было бы просто ужасно, если бы я сменила маршрут только для того, чтобы обнаружить, что Уэст тоже там.
— Кто-то сменил группу? Вы знаете, кто? — спрашиваю я.
— Пара только что перешла на маршрут Мачаме, — говорит она. — Так что если вы идете по этому маршруту, у нас могут быть свободные места на Лемошо.
Черт. Я качаю головой.
— Я надеялась перейти с маршрута Лемошо. Можно как-то добавить человека на Мачаме? Я с удовольствием доплачу.
Она улыбается, но ее глаза говорят, что гребаные богачи с Запада готовы тратить деньги на что угодно.
— Мне очень жаль, — отвечает она. — Это просто невозможно. Нам придется перебрасывать портеров3 с одного маршрута на другой, а поскольку маршрут Лемошо занимает на два дня больше времени, они не смогут отдохнуть между восхождениями.
У меня возникает искушение сказать, что мне не нужны портеры, что я могу сама нести свои вещи или обойтись меньшим количеством, но кого я обманываю? Я стою здесь со свежей укладкой, в дизайнерской футболке, которая у меня есть в пяти цветах, потому что она не раздражает мою кожу. Никто не поверит, что в этом путешествии мне понадобится помощь меньше, чем другим. Даже я сама в это не верю, а я способна обмануть себя в очень многом.
— Хорошо, — говорю я, тяжело сглатывая. — А есть ли здесь обслуживание в номерах? Я не видела меню.
Она качает головой с еще одной извиняющейся улыбкой.
— Лучше не есть в палатке — это привлекает животных.
Я сглатываю. Я не собираюсь с этим спорить. Поход на гору Кили с Уэстом может быть судьбой хуже смерти, но не смерти от нападения льва.
Женщина направляет меня в столовую. Я с досадой обнаруживаю там Деб и Дэниела, когда несу свой салат к столу. Дэниел снова смеется над тем, что я даже не знаю, по какому маршруту иду, а затем рассказывает, насколько Мачаме лучше, чем Лемошо.
— Намного быстрее, — говорит Деб. — Но не все могут выдержать такой быстрый подъем.
— Меня беспокоят дни без душа, — говорю я со смехом, хотя мне не до шуток. Это будет тяжело, и я злюсь на отца за все это.
Интересно, что сказал бы Роб, если бы мог увидеть меня сейчас, взбешенную тем, что папа заставил меня отправиться в эту дорогую незабываемую поездку, за которую мне не пришлось платить. Я представляю его с широкой улыбкой и нагретой солнцем кожей, удивленно приподнявшим бровь, забавляющимся даже в тот момент, когда он ставил бы меня на место.
Он, наверное, сказал бы мне, что я превращаюсь в неприятную версию Марен, и, наверное, он был бы прав. Я всегда была худшей версией Марен, и, возможно, именно поэтому меня так сильно задело, когда Миллер расстался с моей сестрой.
Ведь она в сто раз лучше меня, а он решил, что даже ее недостаточно.
Когда я возвращаюсь в палатку, я отправляю свои последние сообщения, так как не уверена, как будет развиваться ситуация с Интернетом дальше.
Я: Знаешь, что сделало бы эту поездку лучше? Если бы кто-то не украл у меня Umbrellas in Paris.
Марен: Это моя помада. Но да, я слышала, что красивый красный цвет губ помогает при восхождении на гору. Именно поэтому многие сейчас покоряют Эверест. Жаль, что у тебя ее больше нет.
Я пишу маме, прося ее
