Кстати, он говорит, что подсвечник, который ты прислала в прошлый раз, не чистого серебра, и просит те золотые часы с эмалью– помнишь, они были с тобой в последний приезд? Те самые, что подарила тебе татап, когда ты была совсем крошка и вечно плакала при виде нашего отчима. Пришли их с моим лакеем. Тогда Онцелус быстро изготовит лекарство для маленького Пьера.
Ты не беспокойся, я его не отпущу. Надо быть дурой, чтоб отпустить такого мужчину. Ему всего двадцать пять– в самом расцвете сил, – а его черные глаза повергают меня в дрожь! Хорошо бы мой старый муж поскорее сгинул! Ей-Богу, Катье, не могу больше выносить немощные объятия Константина, когда рядом Онцелус. Я просто схожу по нему с ума...
Катье перестала читать; листок слабо шелестел в ее одеревенелых пальцах. Онцелус отказывается делать лекарство, пока она еще не заплатит! О небо, что же делать? Кроме часов, у нее ничего нет.
С трудом держась на ногах, она прислонилась к низкому каменному парапету. За все время у Петера был только один припадок – когда они ездили в гости к Лиз. Лекарство Онцелуса предотвращает приступы, а раз так, она ничего не пожалеет. Ее сын будет пользоваться всеми благами, какие причитаются ему по праву рождения.
Катье снова подошла к посыльному и отчеканила:
– Обождите здесь. Я принесу все, что нужно.
Спрятавшись в березняке, полковник Бекет лорд Торн в подзорную трубу разглядывал фигуры на веранде дома Сен-Бенуа. Длинное тело заворочалось под покровом и прелых листьев, и местами сквозь них стала видна темно-синяя ткань мундира голландской армии. Верный вороной Ахерон стоял неподалеку, то и дело всхрапывая, но эти звуки вполне привычны для сельской местности.
Лежать очень неудобно. Камзол тесен в плечах, но ничего не поделаешь: здесь в алой английской форме трудно остаться незамеченным.
Синие глаза неотступно следили за женщиной, отмечая, что она явно рассержена на бесцеремонного слугу. Бекет четко видел ее профиль. Вот она резко взмахнула рукой, и ленты на рукаве повторили движение.
Судя по золотистым локонам, выбившимся из-под чепчика, и белизне налитой груди, красавица скорее фламандка, нежели француженка. А гордая поступь с не меньшей ясностью говорит о том, что в жилах этой фламандки течет горячая кровь. Ему показалось, что она держит что-то в руках, впрочем, он мог и ошибиться.
– Такая же ведьма, как твоя вероломная сестра, – пробормотал Бекет, прислоняясь спиной к белоствольной березе и сосредоточенно рассматривая лицо женщины. Затем с громким щелчком сложил трубу, и возле рта обозначились упрямые складки. – Но меня тебе не провести. Ты мне все скажешь как миленькая.
Катье прошла с веранды на кухню, оттуда в переднюю, к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Удостоверившись в том, что Грета и Мартен не смотрят ей вслед, она приподняла подол и спрятала письмо в карман нижней юбки. Потом надо будет его сжечь – в интересах Петера.
Каблуки ее башмаков дробно стучали по ступенькам красного дерева, и с каждым шагом она вспоминала ковер из Туркестана, некогда устилавший эту лестницу. Минувшей зимой пришлось его продать – не на что было купить дров.
После смерти Филиппа она узнала, что муж не имел собственного дохода, а только содержание, назначенное родными, которые перестали высылать деньги, получив известие о его гибели. Ну и Бог с ними! Пока она худо-бедно сводит концы с концами, а когда Петер отправится...
Ужасающий грохот прервал ее невеселые размышления.
– Грета! – Она. опрометью бросилась по лестнице. На нижней ступеньке остановилась, и крик замер у нее в горле.
Дубовая входная дверь с треском распахнулась, и в переднюю вломились трое французских пехотинцев. Не обращая внимания на хозяйку, они начали крушить мебель и рыться в шкафах.
– Стойте! Что вы делаете?! – не веря своим глазам, воскликнула Катье.
В проеме двери появился изысканно одетый офицер; длинные тугие локоны его парика спускались на ярко-голубой мундир. Француз обвел глазами переднюю, потом задержал равнодушный взгляд на Катье. Она подлетела к нему:
– Что это? Прекратите сейчас же!
Солдаты уже перешли в кухню, и оттуда доносился звон посуды, разбивающейся о каменные плиты пола. Один солдат стал подниматься по лестнице, Катье хотела ему помешать, но была отброшена к перилам.
Женщина снова рванулась к офицеру.
– Кто вы такой? Почему не остановите их? Они же переломают мне всю мебель!
Тот улыбнулся как истинный придворный щеголь.
– О мадам, ваша мебель меня не интересует.
– А что вас интересует? Зачем вы здесь? Разве не вы приказали своим людям устроить этот погром?
Он небрежно махнул рукой солдатам.
– Ну уж и погром. Всего-то два-три стула.
– Два-три стула?! Да вы меня ни с чем оставите!
Офицера явно забавляла ее сбивчивая французская речь с выраженным фламандским акцентом. Катье вонзила ногти в ладони. Не драться же мне с ними, – уговаривала она себя, – вон их сколько, и у всех шпаги! Темные глазки сверлили ее точно буравчики.
– Мы выполняем свой долг – ищем вашу сестру.
Он прошагал на кухню.
– Мою сестру?! – Такого Катье не ожидала. Опомнившись, она кинулась за ним. – Но что вам нужно от Лиз? И почему вы ищете ее здесь?
На кухне царил полный кавардак: весь пол засыпан осколками посуды, по золотистой корочке свежеиспеченного хлеба прошлись солдатские башмаки. Катье выглянула в открытую дверь на веранду, но не увидела там ни Греты, ни сестриного посыльного.
– Где мадам Д'Ажене? – обратился к ней офицер.
– Кто вы такой? – сдавленным голосом спросила Катье.
Француз слегка поклонился.
– Позвольте представиться, граф де Рулон.
Он противно растягивал слова и все время охорашивался – то одернет камзол, то поправит кружевные манжеты. Один из солдат захлопнул дверь, перекрыв доступ солнечному свету, и на скуластое лицо графа легла тень.
– Что вам нужно от Лиз? – повторила Катье. (Это имя она помнила из писем сестры: когда-то граф де Рулон был ее любовником.)
Солдат вывалил на стол ложки и вилки из ящика, затем подхватил под мышку корзину с тремя дикими кроликами (их изловил Мартен, тем самым обеспечив семье недельное пропитание).
Катье хотела помешать ему, но мужская рука – грубо отстранила ее.
