Доминиканской Республики и трахал меня снова и снова, пока мы оба не были слишком измучены, чтобы двигаться. И я уверена, что именно в ту ночь я забеременела. Какова бы ни была причина этого условия в контракте, я бы поставила все деньги, которые у меня есть, которые, по общему признанию, равны нулю, к которым у меня сейчас есть доступ, что Росси имеет к этому какое-то отношение. Так что, если я скажу ему, что беременна, это не спасет мою жизнь.
Это просто даст ему еще больше поводов убить меня.
Я плачу, когда он приближается ко мне, звук приглушен кляпом, и я ненавижу себя за это. Он слышит это, я вижу улыбку, которая расплывается по его лицу, когда он подходит к краю кровати, по-настоящему ненавистную.
— Маленькая София Ферретти, — напевает он, протягивая руку, чтобы провести ею по моей руке. Его ладонь липкая, и я пытаюсь вывернуться, но мои руки крепко связаны, и я вообще не могу ими пошевелить. Он проводит рукой вниз по моей щеке, на мгновение обхватывая мое лицо ладонью, и больше всего на свете мне хочется укусить его. Вместо этого я просто отворачиваю лицо в сторону, сердито прищуривая на него глаза.
— О, я вижу, что Лука был прав. Ты маленькая вспыльчивая девчонка. Но ты мало что можешь сделать связанная и с кляпом во рту, не так ли? — Он бросает взгляд на одного из мужчин, стоящих в изножье кровати, смуглого, невысокого мужчину с густой, коротко подстриженной бородой и темными глазами, которые кажутся мне бездушными. — Держу пари, Рикардо понравилось бы попробовать тебя на вкус. Он любит, когда его женщины связаны. Видишь ли, ему легче делать то, что он предпочитает самому. Всякий раз, когда у меня появляется женщина, которую нужно помучить, я позволяю Рикардо оказать мне эту честь. Понимаешь, ему это так нравится, и, я думаю, что это хорошая награда для того, кто так предан. Ты так не думаешь?
Росси гладит меня по волосам, которые вспотели и прилипли к шее, несмотря на холод. Я отдергиваю голову, и он смеется.
— Ты должна сотрудничать со мной, София. Я могу сделать твою смерть легкой или тяжелой. Лука когда-нибудь рассказывал тебе, почему я заставляю его быть тем, кто пытает чаще, чем другие, когда нам нужна информация? — Он ехидно улыбается. — О, ты не можешь ответить, не так ли? Что ж, я предполагаю, что он этого не сделал. Видишь ли, Луке не нравятся пытки. О да, твой жестокий муж, которого ты так боишься, на самом деле довольно привередлив, когда дело доходит до того, чтобы запачкать руки. Не любит делать это без крайней необходимости. Но это означает, что он гораздо более точен в этом вопросе. Сразу переходит к делу. Но я… — он вдыхает, словно наслаждаясь сладким ароматом. — Я люблю крики, кровь, боль. Мне нравится видеть, как люди ломаются, в тот момент, когда они понимают, что больше не могут этого выносить и что они собираются рассказать мне все. В тот момент, когда они понимают, что вся боль, которую они перенесли, была напрасной, потому что можно было избавиться от нее, если бы они просто заговорили сразу. Боже, это чертовски вкусно.
Я вздрагиваю, снова чувствуя тошноту. В своей жизни я ненавидела не так уж много людей. Я ненавидела безымянных, безликих убийц моего отца. С тех пор как я его узнала, мне иногда казалось, что я ненавижу Луку, хотя я также часто задавалась вопросом, не было ли это просто моей борьбой с желанием, которое я, казалось, не могла остановить. Но я не думаю, что когда-либо кого-либо ненавидела так сильно, как я ненавижу Росси в этот момент. Все в нем, от его толстой потной руки, скользящей по моему горлу, до его холодных темных глаз и звука его голоса, злорадствующего по поводу боли, которую он причинил стольким другим людям, вызывает у меня тошноту, я сгораю от гнева, несмотря на холод, который, кажется, просачивается в мое сердце и кости.
— Продолжай, — говорит Росси, кивая Рикардо. — Срежь с нее одежду.
Я ни за что, черт возьми, не облегчу им задачу. В ту минуту, когда Рикардо тянется к моей ноге в кроссовке, я изо всех сил прижимаюсь к кровати, заезжая ногой прямо ему в лицо. Я получаю не слишком сильный удар, но этого достаточно, чтобы немного оттолкнуть его, он испуганно вскрикивает, когда подносит руку к кровоточащей губе. Он попытается заставить меня пожалеть об этом, я это знаю. Но я не могу. Что бы они со мной ни сделали дальше, по крайней мере, я пустила первую кровь.
По крайней мере, я пыталась сопротивляться.
Я снова мечусь по кровати, пытаясь сделать все, что в моих силах, чтобы высвободить руки из пут, но у меня ничего не получается. Такое ощущение, что они становятся туже. Во всяком случае, кровообращение постепенно прекращается, так как мои руки немеют. Один из других мужчин хватает меня за левую ногу, в то время как Рикардо стаскивает кроссовку с моей правой ноги, и сжимает мою ступню, проводя большим пальцем вверх и вниз по ее подушечке.
— Мне нравятся твои ножки, Бамбина, — говорит он с усиливающимся акцентом. — Может быть, я отрежу ноготь или два, чтобы отплатить тебе за разбитую губу, а потом попрошу тебя потереть ими мой член, пока я не стану приятным и твердым для тебя.
Я смотрю на него в ужасе. Как кто-то вообще может представить себе что-то настолько ужасное? Порочность этого человека шокирует меня, и у меня такое чувство, что дальше будет только хуже. Было бы легко снять с меня джинсы. Мои ноги не связаны. Но дело не в легкости. Речь идет о том, чтобы запугать и унизить меня.
— Не ерзай, детка, — говорит Рикардо, приподнимаясь на кровати, чтобы оседлать мои бедра, острие его ножа просовывается под пуговицу моих джинсов. — Я не хочу случайно порезать твою прелестную кожу. — Он улыбается, обнажая слишком белые зубы. — Я хочу насладиться каждым кусочком, который я от тебя нарезаю.
Блядь. Если он продолжит в том же духе, меня вырвет. Я снова пытаюсь выплюнуть кляп, но это невозможно. Мои глаза слезятся, когда я пытаюсь не двигаться, каждый мускул и нерв в моем теле кричит о том, чтобы бороться, биться изо всех сил, попытаться оторвать его от себя. Мне требуется все, что у меня есть, чтобы отрицать этот инстинкт, но нож, который он держит, выглядит длинным и острым, поблескивая
