Неведомая сила толкает меня подойти ближе. Молодой крупный мужчина лежит с закрытыми глазами и размеренно дышит. У него перемотана голова, закрыт перевязью левый глаз. С груди на сторону свешивается жетон-смертник.*
Осознание бьёт обухом по голове, и я слышу в ушах шум собственной крови. Я узнаю этот профиль. Эти сжатые побелевшие губы. Я узнаю своего сводного брата.
*Жетон-смертник — это значок с ФИО у солдат. Они эту штучку так называют, потому что иногда погибшего в бою только так можно опознать. (Возникли вопросы в комментариях, поэтому помещаю сюда)
2
— Эй, Фомина, — Зоя Ивановна трогает меня за руку, пока пациентов грузят в лифт. — Ты чего? Поплохело? Может, валерьяночки или коньячку за первый день? Тут без этого никак.
— Что? — вздрагиваю, снова возвращаясь в коридор госпиталя. — Нет. Я…
— Ты будто привидение увидела.
— Третий раненый — мой брат.
— Что?!
Начальница разворачивает меня к себе лицом и смотрит в глаза. Ищет признаки аффекта.
— Мы давно не виделись.
— Так беги к нему! Палыч пропустит.
Внутри бьёт импульс, и я срываюсь на бег. Лифт только захлопнул двери, но ничего, и пешком домчу по ступеням. Уже на четвёртом этаже меня догоняет Лиза.
— Яна, стой! Подожди! — подруга хватает меня за руку, когда я уже подбегаю к дверям смотровой, куда вкатили каталки.
— Что? — расфокусировано смотрю на подругу. Мне надо туда!
— Брат? У тебя разве…
— Сводный.
— Сводный? — красивые брови Копыловой взлетают вверх. — Это тот, который…
— Да, это он.
Выдёргиваю руку и иду внутрь. Конечно, я ей рассказывала про Алексея. Не сразу и не всё, но рассказывала. Потому что именно Лиза вытащила меня из той беспросветной ямы, в которой я тонула, когда Шевцов ушёл в армию. Когда загибалась по ночам, рыдая в подушку в общаге. Когда почти перестала есть, потому что мама сказала, что Алексей подписал контракт на три года в миротворческие миссии, и даже Виктор не смог уговорить его вернуться. Если бы не Лиза тогда, я бы не вытянула учёбу даже до первой сессии.
В большой и ослепительно белой смотровой над раненым орудуют две медсестры и врач.
— Шевцов Алексей Викторович. Гвардии сержант. Контузия головы, осколочные ранения левого глаза.
Медсестра зачитывает врачу данные сопроводительной карты, а мне каждое слово бьет набатом.
— Фомина, хотите присоединиться? С каких это пор психиатры у нас интересуются первичкой?
За маской нетрудно угадать ухмылку врача. Это то, о чём предупреждала Зоя Ивановна.
— Это мой брат, — повторяю в который раз и подхожу ближе.
— Маску надень, — медсестра толкает меня локтем, кивая подбородком в сторону коробки с одноразовыми масками.
Я делаю как она говорит и снова подхожу. Он жив. Дышит. Без сознания или под наркозом.
Медсёстры срезают нательное бельё, оголяя торс, подключают капельницы. На первый взгляд мне кажется, что вся его грудь испещрена ссадинами и кровоподтёками, но это оказываются узоры татуировок.
Врач ощупывает голову, пытаясь оценить степень повреждений, проверяет реакцию зрачка незабинтованного глаза. Когда начинают срезать повязку с левого глаза, меня пробирает дрожь.
— Вон, — с абсолютным спокойствием говорит хирург, не отвлекаясь.
— Степан Павлович… — заламываю пальцы.
— Я сказал: пошла вон, — тем же тоном. — Копылова, сопроводи, а потом возвращайся. Тебе как офтальмологу будет полезно.
Я не спорю и позволяю Лизе вывести меня. Она вытаскивает в коридор и толкает спиной к стене.
— Слышь, бестолковая, Палыч тебя теперь на пушечный выстрел не подпустит к твоему братцу! А ну возьми себя в руки. Родителям позвони пока.
Бестолковая… В памяти током бьёт обидное прозвище, которое мне дал Алексей. Бестолочь. Она самая.
Ведь и правда нужно позвонить Виктору.
Я набираю номер отчима, сжимая холодными руками телефон. Он отвечает после третьего звонка.
— Привет, малявка. Неужели вспомнила обо мне? — слышу улыбку в его голосе.
— Дядь Вить… — голос не слушается.
— Так, — отчим настораживается. — Не предложили договор, что ли?
— Предложили…
— Тогда в чём дело? — шуточные нотки полностью исчезают из голоса отчима.
— Тут Лёша, — наконец набираюсь смелости произнести имя Шевцова вслух. — В госпитале. Он ранен.
В ответ устанавливается оглушающая тишина. Я только что сказала отцу, что его единственный сын ранен во время выполнения миротворческой миссии.
— Подробнее, — слышу глухой голос враз постаревшего мужчины. — Яна, не молчи.
— Пока не знаю. У него контузия в голову, осколочное глаза. Сейчас без сознания, готовят к операции.
Отчёт достойный врача, чего уж тут сказать. Ни эмоций, ни сочувствия. Спасительная корка льда на сердце.
— Выезжаю.
Виктор отключается, а я на автомате засовываю телефон в карман. Мне нужен кофе. И погорячее.
Минут через двадцать ко мне в ординаторскую приходит Лиза. Зоя Ивановна напоила меня кофе и ушла домой.
— Ты как? — подруга садится рядом на диван и отбирает пустую кружку, которую я до сих пор держу в руках.
— Что сказал Палыч?
— Сказал, что всё с твоим братом будет нормально. Жить будет
— А глаз?
— Тут пока неясно. Попытаются спасти, но ты же и сама понимаешь.
— Угу.
— Родителям звонила?
— Должны уже подъехать.
Виктор с матерью приезжают в течение часа. Мама насторожено смотрит на меня, а у отчима заострились морщины на лице. Операция в процессе, и мы ждём в коридоре. Чувствую себя каменным изваянием. Ни эмоций, ни реакции. Я испугалась того шквала ощущений, когда увидела Алексея, и просто заперла их на амбарный замок. Но я же психиатр, и сама понимаю, что они скоро начнут просачиваться, а потом снесут к чертям хлипкие двери моего самообладания.
Операция идёт больше четырёх часов, и когда усталый Палыч выходит к нам, я даже сдвинуться не могу. Они с Виктором отходят в сторону и тихо разговаривают. Вижу облегчение на лице отчима.
— Яна, — мама трогает меня за руку. — Мы отвезём тебя домой.
— У меня сегодня ночное дежурство, — зачем-то вру. Не хочу уезжать из больницы.
— Уверена, заведующая тебя отпустит.
— Мам, — я раздражаюсь, — сегодня мой первый день, я не стану отпрашиваться.
Среди других чувств появление Шевцова всколыхнуло и старую обиду на мать. Я не знаю, что тогда между ними произошло, но именно после разговора с ней он вдруг принял неожиданное решение уехать. Не знаю, как она на него повлияла, из-за меня ли или по каким-то другим соображениям, но я не сразу смогла простить её. Вряд ли бы у нас с Шевцовым что-то вышло после всего, но это было бы наше решение. И ничьё больше. Со временем обида растаяла, но сейчас всколыхнулась, как снежная пыль, поднятая ветром.
Спустя какое-то время Виктор и мама уезжают. Их всё равно не впустят в интенсивную терапию ближайшие сутки. Меня Петрович отправляет спать под угрозой инъекции снотворного.
Утром, ближе к пяти утра я просыпаюсь от прикосновения к плечу. Медсестра из хирургии тихонько трясёт меня.
— Яна Николаевна, Степан Петрович позволил вам побыть с братом.
Я резко сажусь на диване, пытаясь разогнать морок сна.
— Как он? — голос ото сна ещё не слушается.
— Стабилен. Из наркоза вышел гладко, потом дали снотворное. Думаю, скоро проснётся.
— Спасибо.
Медсестра уходит, а я подхожу к зеркалу. В ординаторской больше никого нет. Дежурный, наверное, ушёл на другой этаж, сёстры заняты. На улице уже рассвело. Смотрю на свой помятый халат и растрёпанные волосы. На лице отпечатались складки. Красотка, что говорить.
Уже выходя в коридор, я вдруг запинаюсь, задумываюсь. Одно дело волноваться за сводного брата, пока он на операционном столе, другое же встретиться с ним уже лицом к лицу. Что я ему скажу? Как он отреагирует? Готова ли я к этой встрече?
Сжимаю кулаки, уже почти передумав, но потом решаюсь. Не прятаться же мне всю жизнь от него? Прошло шесть лет. Может, мы просто поздороваемся, как старые знакомые и всё. Тогда мы были подростками и делали глупости, теперь же всё иначе. Наши родители женаты, и встречи всё равно не избежать. А раны… раны давно затянулись и присыпались пеплом сгоревшей первой любви. Глупой и ненастоящей.
