Христос поднял прозрачную руку Свою, свет небесный озарил Его лицо, и Он, благословив народ, разверз уста Свои.
Нет, это не голос человеческий. Это хоры ангелов незримые поют. И звуки голосов их не улетают в бездушное пространство, а падают глубоко-глубоко в человеческие сердца.
«Блаженны нищие духом, – говорил Христос, – ибо их есть Царство Небесное.
Блаженны плачущие, ибо они утешатся.
Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.
Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.
Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.
Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.
Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими».
Народ оцепенел. Новые, неслыханные слова! Из какой дивной книги взял Он их?
И снова поднял Христос руку Свою, и снова благословил народ.
Как один человек все тихо опустились на колени, и только несколько детей робко подошли к Нему.
Старушка Макаровна, торговка семянками, ры дала, прижимаясь морщинистой головой к сырой земле.
– Батюшка… родименький… – шептала она, – пришёл Утешитель, Спаситель наш.
Уже больше никто не спрашивал: «Кто это?» Сердце узнало – Кто. Долгие годы оно ждало этих слов, этого голоса. Теперь оно рвалось навстречу Ему.
– Говори, говори, Учитель!..
А Он стоял, и светлый лик Его становился задумчив, тень скорби ложилась на нём.
Расталкивая народ локтями, городовой кричал:
– Это что за толпа? Что тут такое?.. Где? Кто тут?.. – Он искал глазами. – Расходитесь, расходитесь… Вам говорят! Добром просят…
Толпа медленно стала расходиться.
А с холма снова раздался таинственный голос:
«Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное».
Толпа снова замерла. Городовой с удивлением посмотрел на холм:
– Ты что орёшь?! По какому праву народ собрал? Проходи, а то в участок отправлю. Ну, слышишь!.. И вы, братцы, расходитесь… а не то…
Он стал расталкивать народ в разные стороны.
– Дай послушать-то доброго человека, – сказал старичок.
– В церковь ступай, там и слушай. А не то – в участок.
– Нехристь ты…
– Ну, не разговаривать!
И снова с холма, словно радостный звон, прозвучал тот же голос:
«Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня…»
– Да что я, шучу, что ли! – закричал городовой. – Марш с холма! Что за беспорядок!
Толпа нерешительно потянулась к городу. Христос, опустив голову, пошёл за ней.
– Обязательное постановление читал? – строго спросил его городовой.
Христос молча покачал головою.
– Не велено сборищ делать. В участок вашего брата надо. Там покажут…
– Я хотел учить народ, – сказал Христос.
Городовой поднёс к его лицу громадный кулак:
– Видал?.. То-то же!..
Христос вошёл в город. Несколько женщин и стариков из толпы в отдалении шли за Ним.
Всюду чувствовался «праздник». Гул стоял от красного звона. Магазины были заперты. На лихачах в белых перчатках мчались визитёры.
Зизи встретила подругу и закричала через улицу:
– Машенька, Христос воскрес!
– Воистину, воистину… Я к Курочкиным!
– А вечером придёшь?
– Не знаю…
Пугвицин шёл, обнявшись с Тереховым, и бормотал:
– Смертию смерть поправ… Это, брат… это, брат, тебе не шутка…
Ника в новых перчатках шёл под руку с Зоей.
– Я ни за что не буду с ним христосоваться.
– Это вы так говорите, а потом возьмёте и похристосуетесь.
– Вот ещё!
– Ну, дайте мне слово, что не будете.
– Да вам-то что?
– Вот странно.
Ника покраснел.
О. Иоанн Воздвиженский только что сел за стол и очищал красное яйцо.
– А кулич-то перекис, матушка…
– Полно тебе, ничего не перекис… Это от изюму.
– Перекис.
– Всегда ты мне назло выдумаешь.
– Не назло, а только – что надо вовремя вставать. Дрыхнешь, а куличи перекисли…
– Это изюм, а не перекисли…
– Уж какой там изюм… Ну-ка, колбаски дай…
Ваня вырвался-таки от гувернантки и, стоя посреди улицы, орал во всё горло:
– Христос воскресе из мертвых…
Лошади в испуге шарахались в сторону.
– Ma tante, – говорил Коко, – Христос воскресе!
– Воистину…
– А поцелуй?..
– Я не христосуюсь.
– Но я же племянник.
– Мало ли что, но вы мой ровесник.
– Но, ma tante, ведь Христос же воскрес!
– Знаю, знаю! Но о поцелуе и думать нечего!..
– Вы после этого не христианка.
Всё ликовало, всё радовалось. Звон рос с каждым часом. Лихачи мчались всё быстрее. Генералы, офицеры, студенты, лицеисты, гимназисты, штатские, на парах, на рысаках – всё двигалось, торопилось, неслось, как ураган.
Христос, никем не замеченный, прошёл через весь город. По-прежнему за ним в отдалении шло несколько человек.
Выйдя за город, Христос остановился. Старый-старый старичок, не решаясь подойти к Нему, встал на колени и прошептал:
– Воистину, воистину воскрес!..
III
Макаровну попутал нечистый. У соседки был чулан, замок на нём висел полусломанный, а в чулане хранились пустые бутылки, которыми соседка торговала.
Пришла Макаровна вечером уставшая, голодная: никто не купил её семянок. Ни денег, ни хлеба… И приди ей на ум забраться в чулан и украсть пустые бутылки. Старуха она старая, забрала бутылок много, пошла и упала на дворе. Соседка её, у которой она украла, с бутылками этими и подняла. Пришёл дворник, составили протокол. Макаровну отдали под суд.
Макаровна просидела в тюрьме недолго: боялись, что не доживёт до суда. Во имя правосудия дело ускорили. На первый день Фоминой недели под конвоем доставили в суд.
Макаровна покорно дожидалась своей очереди. Толь ко глупые слёзы сами собой бежали по её морщинистому лицу.
«Украла, согрешила, – думала Макаровна, – поделом мне. Суд царский! Заботится он об нас!»
Дошла очередь до Макаровны. Ввели её в залу суда.
Перекрестилась она на образ и поклонилась на все четыре стороны.
– Как вас зовут? – спросил председатель.
– Макаровна.
– Это отчество, а имя ваше?
– Марья Данилова.
– Сколько вам лет?
– На Казанскую семьдесят три было…
– Господин судебный пристав, – сказал председатель, – нельзя ли закрыть в коридор дверь и попросить не шуметь.
Пристав пошёл исполнять приказание.
А в коридоре в это время происходило нечто странное. Какой-то человек в белой одежде, напоминающей рясу, не слушаясь сторожей, шёл к зале заседаний. И там, где Он проходил, люди останавливались, словно прикованные к своему месту.
– Ваш билет? – спросил сторож неизвестного.
Но Он тихо взял его руку, отстранил и прошёл далее. И сторож также остался неподвижно прикованным к своему месту.
Христос взошёл в суд.
В непонятном смятении, словно застигнутые на месте преступления, присяжные встали со своих мест. Публика отшатнулась от решётки, через которую смотрела. Члены суда, прокурор быстро подошли друг к другу. Один председатель, не двигаясь, сидел на своём месте.
– Прошу вас удалиться из залы заседаний! – с трудом выговаривая слова, сказал он.
– «Не судите, да не судимы будете, – раздался голос Христа, – ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить».
Макаровна, услышав знакомый голос, упала на колени и, вся просиявшая, словно молодость вернулась к ней, проговорила:
– Батюшка, Спаситель наш, прости меня грешную… украла… с голоду…
– Господин пристав, – строго сказал председатель, – распорядитесь убрать отсюда этого сумасшедшего.
Но старичок пристав не мог сдвинуться с места.
Христос повернулся к присяжным и сказал:
– «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоём глазе не чувствуешь? Или как скажешь брату твоему: “дай, я выну сучок из глаза твоего”, а вот, в твоём глазе бревно? Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего».
– Позвольте вас предупредить, – возвысил голос председатель, – что виновный в оскорблении суда подлежит строгой ответственности!
– Помяни меня, родименький, во Царствии Твоём! – прошептала Макаровна и упала на пол.
Жандарм попробовал было поднять её, но она грузно опустилась снова.
– Померла, ваше-ство!
– Объявляю перерыв на полчаса, – сказал председатель. – Уберите этого!..
Но Христос стал невидим.
Медленно прошли в свою комнату присяжные. Молча стала расходиться публика.
Макаровну унесли.
IV
Был храмовый праздник в церкви Вознесения. Народу набралась такая масса, что даже оба клироса были переполнены. Перед иконой праздника, словно горящий сноп соломы, ярко пылали свечи.
О. Никодим в лучших светлых ризах чинно совершал литургию. Он был человек простой, набожный. Любил свой храм, любил хороших певчих и особенно кадильный дым. Эта любовь осталась у него с детства; бывало, отец приходил от всенощной благословлять его на сон грядущий, от него так славно пахло ладаном.
