Обе операции — и закупка, и продажа — были делом нелегким. Закупить надо дешево, по возможности даром, под шумок: прельстить чернокожих бусами, погремушками или какой-нибудь другой показной дрянью или залучить их поближе к берегу, в укромное место, подальше от португальцев или испанцев. Но таким способом можно получить единицы, много — десятки, а нужны сотни. На этот раз Хокинс вошел в союз с одним негритянским царьком, искавшим в нем защиты и помощи против враждебных племен. Когда запылали покрытые пальмовыми листьями хижины в оцепленных кругом негритянских деревнях, нетрудно было набрать от четырехсот до пятисот пленников. Хокинс высказывает по этому поводу наивную досаду на негров, защищавшихся «чисто дикарским средством» — отравленными стрелами, от которых погибло немало человек из его отряда. Эта наивность тем более странна, что в негре культурные европейцы никогда и не предполагали в те времена чего-нибудь иного, кроме дикаря. Капитаны кораблей обращались с ними совершенно бесчеловечно, надевали кандалы, приковывали за шею, загоняли по нескольку сот в маленький трюм, где они без воздуха и света легко заболевали, а заболевших, чтобы они не заразили других, иногда выбрасывали за борт.
Вероятно, так поступали и Хокинс с Дрейком. Во всяком случае, товар был закуплен. Теперь предстояла другая, не менее трудная задача. Испанские власти обложили черный живой товар высокой пошлиной, по тридцати дукатов с головы, которые досадно было платить; но главное — они закрыли свои порты для английских купцов. Вот почему на кораблях Хокинса и Дрейка были пушки, и команда, правда немногочисленная, была вооружена.
В порту Рио-де-Хача1 запрет соблюдался строго. Хокинс высадил десант, завладел городом и торговал спокойно. Это называлось «принудить к дружественной торговле». Соседняя Картахена оказалась хорошо укрепленной. Здесь торговля происходила тайно, по обычаю контрабандистов — ночью, но везде население, движимое потребностью в рабочих руках, шло навстречу купцам. Чернокожие были распроданы и превращены в золото и драгоценные камни. На руках оставалось всего 57 голов первого сорта, optimi generis. С этим остатком Хокинс появился в порту Сан-Хуан на мексиканском берегу, близ Веракруса, — главном городе по торговле Мексики с метрополией, и требовал убежища под предлогом выдержанной бури и необходимости починки судов.
Но не в добрый час занесла его в Сан-Хуан судьба. На следующий же день, 17 сентября 1568 года, на горизонте показалась большая эскадра, быстро приближавшаяся с попутным ветром. Это был испанский флот, искавший смелого пирата. Город Сан-Хуан, расположенный в глубине бухты, был закрыт с севера островком. За ним, как за молом, расположилась английская флотилия, пришвартованная к кольцам на внутренней набережной острова. Узкий вход в гавань английский капитан взял под обстрел орудий. Но что могли значить этот мол и пять небольших английских судов против тринадцати громадных испанских галеонов. Бухта оказалась западней, гибель предстояла неминуемая. Тем не менее испанский адмирал вступил в переговоры. Положение, ввиду наветренного берега, без возможности зайти в гавань, очевидно, казалось и ему опасным. Если бы при северном ветре разразилась буря, опасность превратилась бы в крушение. После долгих споров стороны согласились на компромисс: город остается во владении англичан на все время починки их судов, но они допускают испанский флот в гавань. Договор был подписан, и стороны обменялись заложниками.
20 сентября, около полудня, когда часть английских матросов была в городе, а команда корабля «Миньон» обедала, рядом с ним к набережной подтянулось большое старое испанское судно. «Миньон» решил отмежеваться от этого соседства и стал распускать паруса. В этот момент из города долетели звуки выстрелов, крики; одновременно с галеонов по «Иисусу» был открыт огонь. И из трюма нового соседа «Миньона» выскочили спрятанные в нем испанские матросы и полезли на его палубу, но были после ожесточенной схватки сброшены за борт. По заливу со стороны города плыли, спеша к своим кораблям, уцелевшие англичане. «Миньон» и «Юдифь», стоявшие ближе к выходу и более легкие на ходу, чем грузный и менее поворотливый «Иисус» и чем испанские галеоны, успели выскочить в море, предоставив товарищей их судьбе.
Но «Иисус» защищался отчаянно и недешево продал свою жизнь. Адмиральский корабль был им пущен ко дну, вице-адмиральский — подожжен, абордажные атаки — отбиты. И только когда испанцы направили на него брандер, участь его была решена. По-видимому, сами испанцы попятились перед этой героической защитой горсти взятых обманом и обреченных людей против подавляющих сил целого флота, и они не решились на преследование.
Тем временем Дрейк на «Юдифи» и Хокинс на «Миньоне» неслись в открытое море. Положение было отчаянное: застигнутые врасплох, они почти не имели ни провианта, ни воды. Оба судна в сто и в пятьдесят тонн, скорлупки в сравнении с современными гигантами боевого флота, были переполнены случайно спасшимися матросами с пяти кораблей. Предстояла голодная смерть. Но нашлось сто человек, которые добровольно согласились высадиться на берегу и собственным риском сделать возможным спасение для других.
Плавание было тяжелым. Буря разделила обоих товарищей. Чума почти опустошила «Миньон», и только прибитый случайно к испанскому порту Виго и случайно нашедший там английские корабли Хокинс смогли запастись продовольствием, набрать свежую команду и к концу января 1569 года вернуться на родину. Более легкая «Юдифь» опередила его, и на Дрейка выпала тяжелая доля: отправиться в Лондон и донести королеве о несчастье. Так произошло боевое крещение будущего адмирала.
По всей Англии приключения обоих моряков вызвали негодование против испанцев. Нетерпеливые требовали объявления войны; Елизавета умеряла их пыл, жалела о своих деньгах и молчала. Хокинс и Дрейк считали себя обманутыми и ограбленными: все барыши их достались врагу, и в душе было одно желание — мести. Но сперва надо освободить несчастных, подвергших себя добровольной высадке. Но как это сделать? Просить — бесполезно, добиться силой — немыслимо. И вот в голове Хокинса создается план, свидетельствующий об изворотливости его ума и дипломатических способностях. Он прикинулся перед испанским посланником в Лондоне глубоко недовольным и обиженным неблагодарностью Елизаветы и просил передать королю Филиппу о готовности его перейти на службу Испании. Он ручается, что приведет за собой и всех добровольцев, которые своими кораблями в Ла-Манше причиняют Испании такой вред, а в награду он просит одного: освободить его товарищей, томящихся в испанских тюрьмах. Здесь было бы слишком долго рассказывать всю сеть интриги, которой был окутан испанский король; в дело была замешана и Мария Стюарт. По справедливому замечанию одного историка, все это очень напоминает главу из «Монте-Кристо». В результате Филипп, кругом околпаченный, выдал Хокинсу патент на звание испанского пэра, освободил его матросов, дав каждому по десять дукатов на дорогу, и выплатил на приведение флота добровольцев в порядок сорок тысяч фунтов стерлингов2.
