- Н-да, дела, - процедила Рута, вводя иглу в вену на руке. Она добавила в капельницу фесдол, надежный наркотик. Чена держала руку Эйлин и смотрела ей в лицо, бледное, покрытое потом, искаженное болью...
- Девчонки, я... Меня кто-то обстрелял на посадке. Я даже не знаю, кто...
- Тут много сволочи по лесам шастает, - сказала Дали, - Бродяга какой-нибудь. Ничего, не бойся... Потерпи немножко.
Фесдол начинал действовать, Эйлин закрыла глаза и задышала ровно. Надя, медсестра, подошла к Руте.
- Стол готов.
- Ладно. Переложите ее на каталку и выметайтесь, - распорядилась Рута. Подруги подняли Эйлин, переложили ее. Надя увезла каталку в операционную.
Вечером у Чены было время, но к Мартину она не пошла. Хотелось узнать, как там Эйлин. Рута обработала раны, но прогноз был печальным - перебит позвоночник. Эйлин не то, что летать - встать больше не сможет. Она спала, и договорились сидеть у ее кровати по очереди - вдруг очнется. Чена дежурила до полуночи. Она смотрела в спящее бледное лицо подруги, держала бессильно повисшую руку... Ей было страшно. Вот так это и происходит. Бой в воздухе, когда каждую секунду удивляешься тому, что ты еще жива... Потом тягостный полет назад: хватит горючего - не хватит, успеешь запустить катапульту - не успеешь. Раскроется парашют или нет. И после всего этого, как итог - какой-то бандит (граница не для них, конечно) просто так, от нечего делать, прошивает тебя очередью, и ты уже никогда не сможешь встать... (Наверное, на такую же банду и Мартин нарвался, из-за чего не смог выполнить задание). Мир жесток. Это просто железная машина, поезд, который едет по тебе - и твое счастье, если успеешь выскочить из-под колес. Наверное, нам лучше было бы вырасти в Свободном мире, чем в Арвилоне, в нежности, любви, доброте - и потом узнать, что ты находишься под колесами железной машины...
Тайна любви... Зачем она тебе, если знаешь тайну смерти. И что в этой любви? Чена вдруг вспомнила - физически вспомнила прикосновения и ласки Мартина, и внизу живота так сладко и стыдно запело... тьфу ты, какая гадость! Не хватало еще об этом думать сейчас. Сейчас только об Эйлин надо думать. Раненая открыла глаза.
- Чена...
Узнала.
- Эйлин, это я. Все хорошо. Ты пить хочешь?
- Да.
Чена взяла поильник, дала Эйлин воды.
- В туалет? Судно дать?
- Не... Больно.
- Я спрошу у Руты, может быть, можно фесдол...
Чена выскочила в коридор. Рута перебирала что-то в биксе.
- Рута, она очнулась. Говорит, больно.
- Пусть терпит. Конечно, больно.
- А может, можно ей что-нибудь поставить?
- Ты ее наркоманкой хочешь сделать? Она заснет скоро все равно.
Чена вернулась к подруге. Эйлин тихо стонала, шевеля сухими губами. Почувствовав появление Чены, открыла глаза.
- Чена, я... Я больше не смогу ходить, да?
- Не знаю, - Чена старалась говорить убедительно, - Надо подождать. Еще ничего не ясно.
- Больно.
- Рута говорит, фесдол пока нельзя... Подожди. Ты попробуй заснуть, Чена взяла в ладони виски Эйлин и стала медленно массировать их, ей почему-то казалось, так будет легче. И постепенно Эйлин закрыла глаза и, кажется, заснула. Хотя и во сне она продолжала стонать.
- Тебя давно не было.
- Это из-за Эйлин. Сегодня ее увезли в тыл. Ужасно.
- Не думай об этом, - ласково сказал Мартин, - с тобой ничего не случится.
- Почему?
- Потому что я тебя охраняю.
- Но мне жалко Эйлин. Это такой ужас... И ей так больно.
- Жизнь такова. В ней много ужаса и боли. Сегодня ты убьешь кого-нибудь, а завтра - тебя.
- Но я не привыкла к этому... У вас там, в Свободном мире все не так. А мы... Ты ведь помнишь. Мы не привыкли причинять кому-то зло.
- Но вы же стреляете в наших.
- Когда нет другого выхода. Может быть, и это неправильно, я не знаю. Я уже ничего не знаю. Я вчера, в бою, все время думала о тебе... Мне было трудно стрелять. Так меня собьют очень быстро. Я не могу, я думаю о том летчике, и мне кажется - это ты.
- Я ведь не летчик.
- Все равно, он такой же. Может, его кто-то любит.
Мартин обнял ее. Чена отстранилась.
- Ты что?
- Мне почему-то кажется... Я не могу. Может быть, сегодня, после Эйлин. Мне кажется, в этом есть что-то нехорошее.
- Ты мне веришь? - Мартин смотрел ей в глаза.
- Да, конечно.
- В этом нет ничего нехорошего. Это тебе внушили. Тебе так кажется. Это ведь любовь, что в ней может быть нехорошего.
- Да, ты прав, - Чена приникла к нему. Мартин жадно поцеловал ее губы, стал расстегивать рубашку. Чена не возражала, но и не помогала ему. С замиранием сердца она ждала, что будет дальше. Мартин снял с нее куртку, рубашку, лифчик. Потом стащил свою футболку. Чена впервые видела его при свете дня обнаженным. На плечах, на руках, груди Мартина белели зажившие разнообразные рубцы и шрамы.
- О Господи! Что это? - Чена знала, как выглядят шрамы от пуль, и это было не похоже. Она даже забыла о собственной наготе.
- А, это, - Мартин мельком взглянул на себя, ему явно было неприятно, - Ерунда. Это в армии.
- Тебя били? Кто?
- Ну, наши. Старослужащие. Так у нас положено. Учили уму-разуму.
- Ничего себе учили!
- Но это нормально, Чена. С нами иначе нельзя.
- Почему ты так говоришь, - Чена отшатнулась, - Что ты, я не понимаю сумасшедший, маньяк, ты иначе дисциплине не подчинился бы?
- Я бы подчинился. Но у нас люди разные. Поэтому иначе нельзя. Да забудь ты об этом, я уже давно забыл.
Мартин стал гладить ее плечи, грудь... Прижал к себе. Это было совершенно новое ощущение - прикосновение голого горячего тела. Рука Мартина скользнула ниже, проникла под ремень... Другой рукой он нетерпеливо расстегнул пряжку. Чена вздрогнула от стыда и удовольствия. Мартин прикоснулся к ней там. И тотчас жадные пальцы его проникли в самую глубь, в самую суть женского тела, и Чена замерла. Мартин стал целовать ее взасос, а рука его двигалась где-то там, и это было невыносимо, невероятно сладко, и так же невыносимо стыдно и противно. Но она не двигалась, зная, что должна узнать эту тайну, и должна научиться...
Он снял с нее брюки, раздел ее совсем, и они лежали вдвоем, голые, на двух расстеленных куртках под прикрытием ежевичника. Спелая ягода раздавилась у нее на груди, и грудь была перемазана соком. Лежа было не так стыдно, и она стала робко отвечать на ласки Мартина, она гладила его по спине, по затылку, целовала его шрамы. Как-то ее рука оказалась внизу, и она вдруг нашла что-то твердое, острое, как нож, горячее, вздрагивающее. Она поняла, что это такое, и в этот миг он раздвинул ногой ее бедра. Это же больно, вспомнила она. Это должно быть больно. "Не бойся", - прошептал Мартин, проникая все глубже. Но ты же умеешь терпеть, сказала она себе. А это не такая уж страшная боль. Но отчего-то было очень жутко. Чена стиснула зубы и закрыла глаза, и нож ударил, и стало больно - но через некоторое время она поняла, что ничего, что вытерпеть можно. И потом с Мартином стало происходить что-то странное, он весь изогнулся, как в эпилептическом припадке, застонал, забился, потом обмяк, обессилел, отвалился от Чены и лежал без движения. Ей было мокро, больно и противно. Очень хотелось вымыться. Она встала, накинула куртку, пошла к ручью и кое-как помылась холодной водой. Потом оделась, и ей стало легче. Все происшедшее казалось нелепостью, страшным сном. Не может быть, чтобы вот это - и была тайна любви. Хотя, судя по всему, с ней и произошло то, к чему так стремятся все (во всяком случае, все мужчины), воспевающие любовь. Она любила сейчас Мартина меньше, чем когда-либо. Ей так нравилось быть одетой, и чтобы никто не прикасался к тем тайным уголкам ее тела, и чтобы смотрели ей в глаза и говорили, как с другом, и не было вот этого - господи, да в чем же здесь радость? Но Мартин поднялся, посмотрел ей в глаза (в его взгляде - такая нежность, она тонула в этой нежности) и сказал: "Спасибо, любимая".
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
