— Черт, — прошептала Джапоника. Три вполне зрелые падчерицы и еще две, которые вот-вот войдут в возраст. Что же с ними делать? Она думала… Впрочем, это уже не имеет значения. Будь они младенцами или невестами, ее это больше не должно волновать.
— Мисс… Миледи?
Худая женщина средних лет в фартуке и коричневом рабочем платье стояла в дверях, нервно потирая руки.
— Я не хотела побеспокоить вас, миледи. — Служанка присела в реверансе. — Я — мисс Дороти Уиллоу, гувернантка сестер Шрусбери.
— Добрый день, мисс Уиллоу.
«Бедняжка, — подумала Джапоника, — она больше похожа на тень от тростинки, чем на живого человека. Сколько же ей, должно быть, приходится терпеть от несносных „деток“».
— Что я могу для вас сделать? Гувернантка опустила глаза.
— Я бы хотела попросить увольнения.
— Вы желаете уволиться? Но вы не можете сделать это сейчас. Мне нужны союзники. Без вас мне не привести дом и домочадцев в надлежащий порядок. Скажите, что вы остаетесь!
Гувернантка сгорбилась и пролепетала:
— Я вынуждена настаивать, миледи. Девочки уже не в том возрасте, когда…
В дверях показался дворецкий.
— Так мне подавать карету, мадам? Джапоника в недоумении подняла бровь:
— С какой это стати?
— Мне сказали… — дворецкий обменялся взглядами с гувернанткой. — Мне сказали, что мадам останется ночевать на постоялом дворе в Афтон-Нерве.
Итак, «девочки» пустили в ход тяжелую артиллерию. Но Джапоника была не из тех, кто сдается под натиском врага.
— Напротив. Велите принести мои вещи наверх. Мне все равно, какую комнату вы мне отведете, но перед чаем я хотела бы принять ванну, чтобы смыть с себя дорожную пыль.
Бершем украдкой оглянулся. В парадном два лакея переминались в нерешительности с багажом гостьи в руках. Пока никто из домочадцев однозначно не воспринимал ее как полноправную хозяйку дома и имения. Быть может, она и растерялась от неподготовленности, но умение быстро перестраиваться было у нее в крови. Джапоника мысленно приготовилась к затяжной позиционной войне.
— Вы что, все здесь новички? Не знаете своих обязанностей?
Длинное лицо дворецкого приняло выражение почтительного испуга:
— Жду указаний, мадам.
— Я не хотела бы настаивать на формальностях, но хочу, чтобы вы себе уяснили: я хорошо понимаю положение вещей: я — виконтесса, а вы — дворецкий.
Бершем уловил нотки гнева в голосе Джапоники и застыл от ужаса.
— Да, госпожа, — пролепетал он.
— Вы получили распоряжения. Пока это все.
Джапоника подхватила мокрый шлейф своего индийского муслинового платья и, не оглядываясь, с самым независимым видом прошествовала мимо остолбеневших привратников к парадной лестнице. Втайне она мечтала лишь о том, чтобы никто из слуг не решился проверить на деле ее способность командовать. Все и вся здесь были против нее. На ее стороне оставалось лишь сознание правоты своего дела, но на этом, как известно, далеко не уедешь.
На полпути наверх она оглянулась и бросила ждущей внизу прислуге:
— О да, мисс Уиллоу. Вы можете составить мне компанию во время чая. Всем остальным: пока я все не обдумаю, ни от кого прошение об отставке не принимается. Пожалуйста, проинформируйте дочерей лорда Эббота, что они тоже могут присоединиться к нам с мисс Уиллоу, когда мы будем пить чай.
Мисс Уиллоу покраснела как вишня.
— Я не хотела обидеть вас, миледи, но…
Сверху что-то полетело, и в тот же миг на пол упала разбитая тарелка и послышался гневный вопль.
— Господи прости! — воскликнула Джапоника. — Что это было?
—. У девочек буйный нрав, миледи, — многозначительно сообщил дворецкий и тяжко вздохнул.
— В самом деле? — Джапоника поджала губы. — Тогда им нужно найти того, кто держал бы их в узде.
— Верно, моя госпожа. — Старый слуга сурово смотрел на девушку из-под кустистых бровей.
«Но этим кем-то буду не я», — решительно напомнила себе Джапоника. Она возненавидела Англию всей душой. И под этой крышей не проведет ни на мгновение больше того, чем необходимо. По крайней мере теперь ей было совершенно ясно, что делать. Как можно скорее она поедет в Лондон, встретится там с поверенным Шрусбери и выяснит, что именно от нее требуется, чтобы освободить себя от обязательств по отношению к шрусберским фуриям.
…Приторно-сладкий аромат благовоний мешался с запахом апельсинового цвета. Над головой простиралось небесно-голубое небо, и этот цвет спорил совершенством со светло-синим сапфиром, украшавшим перстень на руке паши. Древние горы, морщинистые от времени, отшлифованные ветрами, подставляли хребты извечному солнцу. Серые стволы деревьев набуг, чьи корни жадно впитывали влагу, дарованную извилистой серебристой рекой, с трудом удерживали тяжелые от многочисленных плодов ветви. Дальше простирались апельсиновые сады, а там, вдалеке, вдоль русла реки, благословившей этот край, оставшийся бы без целительных вод пустыней, росли гранаты.
Сумерки наступили внезапно. День обернулся ночью, словно на пальце шаха сверкнул драгоценный перстень. Но ночь была сладка и ароматна. Она дарила прохладу и приглашала к неге.
Что-то шевельнулось во тьме. Во мраке сверкнули золотистые кошачьи глаза. Бросок вперед. Сгусток мышц под покрытой роскошными полосами шкуры. Это существо с равной вероятностью можно было принять и за арабского леопарда, и за человека. Это лицо было способно восхищать и пугать: пронзительный странный взгляд обещал нечто особенное, искушал и дразнил. Химера, воплощенная в жизнь.
Его поцелуй! Такое наслаждение! Да, да! Здесь, в его объятиях была юдоль наслаждений, но какую цену пришлось за них платить! На все в этом мире есть цена.
Кровь на простынях. Ярко-алые потеки. Словно пролился кувшин с вином. Кровь текла из ран, что нанес ей получеловек-полулеопард.
Джапоника рывком села в кровати. Она задыхалась, по ее щекам текли слезы. Свеча погасла. Комната была погружена в полную темноту. Какое-то время девушка не могла понять, где находится. В комнате больше не пахло ни благовониями, ни пряностями. Потом она вспомнила, что находится за много миль от Персии. Она находилась в Англии.
Хинд-Див мертв…
Джапоника повалилась на кровать и зажмурилась. Сколько времени прошло, надо было бы привыкнуть. Какой смысл горевать о том, кого презираешь? Должно быть, эти слезы на щеках от слабости и забот.
Она вздохнула, прижав ладонь к животу, к тому самому месту, где еще четыре месяца назад бился ребенок.
— О, Джейми, любовь моя…
С каждым часом в ней оставалось все меньше уверенности в том, что, приехав сюда, она поступила правильно. После того, что случилось утром, ей вообще не хотелось иметь никаких дел с родственниками Шрусбери!
