Родителей своих, Никанор не знал, вернее не помнил. Отец, много лет назад по пьяному делу проверял расставленные в реке морды, на предмет добычи рыбы, главного блюда и источника финансовых поступлений семьи. Одну за другой доставал из камышей ловушки, вытряхивал на берег карасей, плотву, щучек и прочую плавникастую братию. Затем устанавливал металлические клетки обратно, не забывая время от времени прикладываться к припрятанной в лопухах бутылке ядреного и на редкость вонючего самогона собственного изготовления, секрет которого он унес в могилу.
В тот день, он так и не вернулся домой, как ни пришел, ни на следующий, ни в какой другой. То ли он перебрал самогона и отключившись упал в воду, где благополучно и захлебнулся, то ли причиной утопления стал солнечный удар, неизвестно. Спустя пару дней на берегу Епифан, нашел лишь горку протухшей рыбы, да припрятанную в лопухах бутылку, опорожненную до половины.
Он не переживал особо по данному поводу, расчетливо подойдя к делу. Споро раскупорив недопитую сгинувшим папашей бутылку, выхлебал ее содержимое, ставшее еще ядренее и вонючее от долгого пребывания на солнце. Выпил, занюхал сивуху гниющей рыбой, а затем, отбросив в сторону рыбий хвост, отправился по своим незатейливым делам, сводившимся к извечным поискам выпивки. Совесть его была чиста, он даже был горд собою, что достойно помянул пропавшего папашу. Эту весть он и принес домой, куда приполз поздно ночью, изрядно накушавшись самогона за день, оказавшимся для него на редкость удачным.
Папашу Никанора, так и не нашли, да и по правде говоря, никто и не собирался его искать. Сдох так сдох, одним алкоголиком и тунеядцем меньше, только и всего. Никто не опечалился его исчезновением, никто и не возрадовался, возможно, только речные раки, да хищная рыба, на долю которой нежданно-негаданно привалило изысканное угощение.
Никанор иногда без злобы и злорадства думал об этом, посмеиваясь про себя, представляя, какие рожи были у пожиравших папашу тварей в момент трапезы. Уж очень был проспиртован папаша, до самых костей. Они потом, наверное, неделю с выпученными глазами ползали по дну, отрыгивая застарелым перегаром.
Никто в доме Никанора не опечалился из-за исчезновения отца, у каждого были свои заботы, схожие по сути, где бы достать выпить и закусить. Лучше всего это получалось у Марии, которая уже лет с 10, раздвигала ноги и с удовольствием укладывалась под любого, кто готов поделиться с ней, выпивкой и закуской. Желающих накормить смазливую бабенку, было хоть отбавляй. И Машка не бедствовала, жила в полном ладу с душой и совестью, всегда сытая и пьяная, подкармливая братьев и делясь спиртным с непутевой мамашей.
Мамаша была и сама не прочь подзаработать на выпивку и хлеб древнейшим ремеслом, но, увы, беспробудное пьянство рано состарило ее, и вывело в тираж. Хотя годами она была не так уж стара, а в молодости была довольно привлекательной особой, ее то красоту и наследовала непутевая дочь Машка. В молодости она была весьма пригожа и лицом, и телом, но извечное пьянство за какой-то десяток лет превратило некогда аппетитное и желанное тело, в сморщенную тушку, а лицо приобрело немыслимый вид из-за пьяных мешков под глазами, да постоянных синяков, коими не уставал награждать ее благоверный, большой любитель по пьяной лавочке распускать руки.
От него частенько перепадало и Никанору, и брату, за любую, даже ничтожную провинность, а чаще просто так. Не трогал отец только Машку, которую по-своему любил, тем более что она всегда выручала его в трудную минуту. Когда куском хлеба, а когда и стаканом самогона, когда папаше не удавалось достать ни того, ни другого.
Поскольку папаша был пьян постоянно, это было его привычным состоянием, то и тумаки раздавал домочадцам, регулярно. Никанор практически не ночевал дома, разве только зимой, в самые лютые морозы, предпочитая проводить ночи в сарае, среди мусора и грязи, но в тишине и безопасности. Не застав его дома, отец отвешивал тумаков брательнику, а когда и тот отсутствовал по причине пьянки, и лежки под чьим-нибудь забором, его злоба вымещалась на жене, вечно пьяной, грязной и ободранной. Потому-то и не сходили с ее лица следы мужниной заботы, ставшие со временем неотъемлемой частью туалета, такой же привычной, как платье.
Отвесив супруге изрядных тумаков, папаша тащил ее в спальню, где они бурно совокуплялись, визжа на весь дом. А потом, обнявшись, забывались в алкогольном забытье, до наступления нового, серого и безрадостного дня, пронизанного одной мыслью, где достать денег на опохмелку.
После смерти отца, мать осталась без мужского внимания, ибо во всей деревне, даже среди закоренелых алкашей, не находилось желающих заняться с ней сексом, даже если им за это заплатить, или налить. Бурная жизнь сильно, очень сильно потрепала ее, безнадежно списав в утиль в то самое время, когда большинство женщин переживают второе рождение, теперь уже зрелой, бабьей красоты, настоящей, пришедшей на смену девичьему пустоцвету.
Она стала никому не нужной. Ей хотелось выть от тоски. Она с умилением вспоминала мужа, напрочь позабыв про ежедневные побои. Память сохранила в пропитанных сивушным перегаром мозгах, лишь воспоминания о бурных ночах, проведенных вместе. Незабываемые ночи остались в прошлом и уже никогда не смогут повториться. От осознания того факта, что теперь она не нужна ни одной особи мужского пола, она просто сходила с ума. И хотя она и прежде пила много и часто, теперь ежедневно напивалась до бесчувствия, до падения на грязный, много лет немытый пол.
Пробуждение и снова пьянка до полной отключки. И так каждый день. Она практически ничего не ела, не было времени на это. Долго так продолжаться не могло, и без того разрушенный беспробудным пьянством организм, стал разваливаться прямо на глазах, постоянно давая сбои. Не прошло и месяца, с начала страшного запоя, как она сгорела от самогона, и в один из дней просто не встала с грязного заплеванного пола. Еще пару дней провалялась она посреди избы, пока до деток не дошло, что ей пришел конец. Они наспех зарыли ее на сельском кладбище, приладив на могильный бугор, грубо сколоченный крест, с написанным на нем химическим карандашом, именем покойной.
Никанор тоже, глядя на брата и сестру, с малых лет пристрастился к выпивке и привык к постоянному чувству голода. Быть может, именно поэтому из него вырос некрасивый и невзрачный, тщедушный хлопец, с трудом научившийся читать и писать, имея слабенькую тройку по предметам, которые, у одноклассников, отскакивали от зубов. Он не хотел, да и не умел учиться, он бы уже давно бросил и школу, и эти дурацкие учебники, если бы не одно, но… Советская власть твердо решила дать образование всем без исключения членам общества. Ссориться с властью он не имел ни малейшего желания, а потому ежедневно, превозмогая себя, продолжал посещать сельскую школу. Стиснув зубы стоически переносил насмешки и издевательства, не в силах ответить из-за своей тщедушности, проклиная школу, мечтая о том дне, когда ее закончит.
