Что осталось у него, когда жизнь прожита, когда уже все позади? Груда почетных грамот да благодарственных писем, красивых бумажек, не более того, да нищенская пенсия, на которую прожить весьма проблематично. Но самое страшное в другом, он оказался никому не нужен, ни коллегам, с которыми проработал не один десяток лет, ни государству, которому отдал всего себя без остатка.
Всю городскую жизнь Никанорыч не пил, чурался спиртного в любом его проявлении, не жалуя даже пиво, этот вполне безобидный и любимый многими, напиток. Слишком много этого добра было в прошлой жизни, от которой решительно отрекся, поставив на ней крест. Но в этот день, ноги сами принесли в рюмочную, прибежище порока, которое он всегда обходил стороной, с презрительным высокомерием поглядывая на падших людей, облюбовавших столики в ее глубине, уставленные выпивкой и не мудреной закуской.
Глупые, пропащие и никчемные люди, думал о них Никанор. Будь его воля, собрал бы всех в одну кучу, и отправил бы из города куда подальше, благо хватало в стране великих строек. Нуждалась она в рабочих руках, а перевоспитывать людей, власть умела, могла в рекордно короткие сроки сделать стахановца из вчерашнего бездельника и алкаша.
Десятки лет проходил Никанорыч мимо сих злачных мест, но сегодня он был сам не свой, мало что соображал, потрясенный до глубины души постигшей его несправедливостью. Разум не контролировал движений тела. Он находился в том состоянии, в котором пребывал много-много лет назад, впервые попав в город еще сопливым пацаном, грезящим армейской службой. И покуда мозг падал в пучину помешательства, ноги принесли тело в вертеп порока и разврата, а живущий самостоятельной жизнью язык, сделал заказ.
Водка обожгла нутро, выдернув мозг на поверхность бытия, приятной теплотой разлилась по телу. Придя в чувство, Никанор не побежал в панике прочь. Ему было плевать на все, на репутацию, и на людей, проходящих мимо, мимоходом заглядывая внутрь, кто участливо, а кто и с презрительной ухмылкой поглядывая на людей, сидящих за столами. Никанору было начхать на всех, ему вдруг захотелось напиться до чертиков, до потери сознания, чтобы отключиться, не видеть гнусного мира, что так жесток, и несправедлив к нему. Он сделал еще заказ, а потом еще и еще. Денег не жалел, плевать и на них, в кармане топорщилась премия, выданная заботливым начальством по случаю выхода на пенсию. Каленым железом жгла внутренний карман пиджака, словно просясь на волю. И Никанор усвоился про себя, что не уйдет из этого места до тех пор, пока с проклятой подачкой не будет покончено.
По мере того, как внутри организма Никанорыча увеличивалась концентрация спиртного, покидала его озлобленность и обида на окружающий мир. Вскоре он уже не казался таким жестоким и враждебным, потихоньку стал расцвечиваться привлекательными цветами, все вокруг незримо изменилось. Даже лица завсегдатаев питейного заведения уже не казались ему мрачными и озлобленными, в них начало проявляться что-то человеческое, живое и теплое. Вскоре старому охраннику захотелось всех обнять, поговорить по душам, по-дружески, поделиться своим горем.
Вскоре за его столиком сидела пара мужиков с пропитыми, заросшими черной, колючей щетиной, лицами. Он наливал им водку и о чем-то оживленно рассказывал, а они внимательно слушали, в такт речи, кивая испитыми лицами. Обычные, нормальные человеческие лица, хотя в другое время, он сделал бы все возможное, чтобы держаться от подобных типов подальше. Но сегодня был особенный день и люди, окружавшие его, были особенными, человечными, и к тому же прекрасными собеседниками, что внимательно и сочувственно выслушивали историю его непростой жизни. Они во всем соглашались с ним, кивая небритыми физиономиями, не забывая наполнять стаканы, и торопливо опрокидывать в глотку, словно опасаясь, что он встанет и уйдет, лишив их дармовой выпивки.
Напрасно они волновались и торопились заглатывать горячительное пойло, такое же отвратное, как и сама забегаловка. Он никуда не спешил, вообще не собирался покидать места, в котором обрел благодарных слушателей и где начал оттаивать душой. И все это время он не переставал удивляться про себя, насколько раньше был глуп, что пренебрегал этим заведением, и презирал его посетителей, которые на деле оказались порядочными и приветливыми людьми.
Незаметно, за разговорами, за бесконечной сменой бутылок и нехитрой закуски, подкрался вечер. Никанорыч не помнил, как свалился с ног, когда смолк его заплетающийся язык, а седая и плешивая голова коснулась стола, мгновенно уплыв в царство пьяных грез. Алкогольное забытье плавно покачивало его на своих волнах, унося все дальше и дальше. Не видел он того, как хозяйка заведения стала выгонять засидевшихся допоздна посетителей, закрывая лавочку. Руки собутыльников заботливо подхватили и Никанорыча, и стоявший перед ним памятным трофеем, гравированный в его честь, поблескивающий медными боками самовар. Они подхватили его и понесли. Куда, зачем, никому не было до этого дела и в первую очередь самому Никанору, пребывающему в глубокой отключке.
Он спал, его мозг блуждал в неведомых, навеянных алкогольным дурманом мирах, в то время как ноги жили самостоятельной жизнью, неся бездыханное тело в неведомое, направляемые твердыми руками собутыльников. Они куда-то шли, спотыкались и падали. Так продолжалось бесконечно долго, казалось этому движению, бесполезному и бессмысленному, вовек не будет конца. Но по прошествии времени, движение кончилось и тело Никанора опустилось пусть и на жесткую, но такую неподвижную поверхность. Он не заметил, как чьи-то руки скользнули по руке, отстегивая браслет с золотыми, именными часами, не чувствовал как эти же руки ловко прошлись по карманам, выгребая оттуда остатки премии. Не видел, да и не мог он видеть того, как самовар, блеснув на прощание отполированным до зеркального блеска боком, ушел вслед за часами. А затем распрощались с Никанорычем новая форменная шинель, и ботинки.
А потом было пробуждение. Холодное, серое утро, небо затянутое свинцовыми тучами и начавший накрапывать дождь. И самочувствие, и настроение Никанора, были подстать разгулявшейся на дворе, непогоде. Жутко болело все тело, не пошевельнуться. Единственное, что не вызывало приступов жуткой боли в голове и ломоты во всем теле, это бесцельное разглядывание грязных, обшарпанных ступеней над головой.
Он долго силился понять, как очутился здесь, но тщетно. Память упорно молчала, не желая делиться информацией. Напрасно он напрягал мозги, пытаясь вспомнить хронологию вчерашних событий. Было начало, был конец, главного не было. Он отчетливо помнил торжественное собрание, митинг в его честь, вручение премии, золотые часы и самовар с именной гравировкой на начищенном до зеркального блеска, боку. Затем он вспомнил рюмочную и первый заказ, что было дальше, не помнил совершенно.
