В этом заключалось потрясение, поскольку до последней секунды Лозин подсознательно не хотел верить, что беда, постигшая все человечество, оставит после себя равнодушных подонков, которые пойдут на сознательное предательство своей расы…
Лейтенант мог понять и простить многое, он сам не раз рисковал жизнью и на собственном опыте испытал, сколь трудно побороть страх перед смертельной опасностью… но, глядя, как двое людей Заулова вполголоса обмениваются шутками, стоя рядом с изуродованным, прикованным к бамперу машины, потерявшим собственное «я» человеком, он не находил им оправдания…
Что-то ломалось в сознании, словно сильнейший моральный удар едва не подрубил тот внутренний стержень, на который опиралась его воля…
Страшные, запредельные для рассудка секунды.
Мгновения выбора, который по сути уже сделан и теперь болезненно приживается в душе, не обещая более никаких иллюзий.
Земля еще не пала, но готова сделать это. Чужих от полного господства над остатками человечества отделяет всего несколько шагов, и эти шаги будут легко пройдены при содействии таких, как Заулов…
Мгновения жизни, сконцентрировавшие в себе вечность.
Старый бетонный забор, ветхий лист ржавого железа, с одной стороны которого были они — лейтенант ВКС и простая русская девушка, тревожно застывшая под вышкой, а с другой… неисчислимая мощь иной цивилизации, вкупе с теми, кто добровольно пошел на осознанное предательство…
Мог ли он изменить существующее положение вещей, или все-таки единственным выходом для них остается бежать, прятаться, пытаясь сохранить среди чуждого окружения хотя бы частицу того, что совсем недавно носило гордое имя «Цивилизация»?
Ивану вдруг представились глухие таежные дебри, где их до самой смерти не сыщет ни один Чужой, а рука уже непроизвольно подтягивала автомат, будто возникшую дилемму решал не рассудок, а рефлекс.
Нет, скорее душа, тело и разум работали в унисон, по-прежнему оставаясь единой, осознающей себя личностью Ивана Лозина…
Заулов вновь занес ногу для очередного удара, и Иван понял — медлить дальше нельзя.
— Настя, потихоньку поднимайся наверх… — едва шевельнув губами, приказал он. — Откроешь огонь только в том случае, если меня совсем прижмут, поняла?..
Дождавшись тихого утвердительного ответа, лейтенант рывком привстал на колено, и «шторм» в его руках злобно врезал короткой, прицельной очередью, полоснувшей по ногам Заулова.
«С тобой мы еще поговорим, тварь…»
В тесном пространстве, образованном плотно подогнанными друг к другу внедорожниками, раздался истошный крик, а Иван, на долю секунды показавшись в поле зрения охраны, намеренно обозначил себя и тут же соскользнул на территорию городка, отвлекая внимание охраны от покосившейся вышки, куда взбиралась Настя.
Вслед его движению хлестнуло несколько длинных автоматных очередей, но они лишь высекли едкую бетонную крошку, оставляя глубокие выщербины на посеревшем от времени ограждении воинской части. Лейтенант к этому моменту уже находился вне зоны прямого огня. Проскользнув между забором и пустой емкостью для слива отработанного машинного масла, он застыл, вжавшись в кирпичную стену технического бокса.
— Найти его! — раздался чей-то выкрик. — Не стоять на месте, двигаться! Он где-то рядом!
Лозин левой рукой вытащил из нагрудного клапана разгрузки десантный нож.
Торопливые, отчетливые шаги приближались к нему сразу с двух сторон. Ощущая спиной шероховатую стену, он медленно отступил за угол, в сумеречный тупиковый зазор между забором и крайним консервационным боксом.
Чья-то тень возникла на выходе из тупика; человек с автоматом в руках резко повернулся, шаря вокруг себя взглядом, но едва ли он успел различить распластавшуюся по стене фигуру лейтенанта, — мгновенье спустя его последним, предсмертным впечатлением стал холодный блеск десантного ножа, который, разрубив кадык, вошел глубоко в горло охранника, вырвав короткий булькающий хрип.
— Он здесь! — Еще одна тень метнулась в проход, пытаясь использовать медленно оседающую фигуру в качестве щита, но Иван предугадал этот маневр и ничком рухнул на землю, пропуская над головой выпущенную по нему очередь.
Пули звонко взвизгнули в замкнутом пространстве, а медленно оседающее тело уже превратилось из прикрытия в обузу, оно надавило своим весом на руку стрелявшего, не давая прицелиться; тот грубо выругался, отталкивая от себя неожиданное препятствие, а когда проход открылся, в тупике уже никого не было, за отпущенные ему секунды лейтенант успел вскарабкаться на двухметровую высоту и теперь лежал, распластавшись на покатой крыше бокса.
«Только бы не вступила Настя…» — подумал он, подтягиваясь к краю крыши, но в этот миг, как он и опасался, со стороны вышки сухо щелкнул одиночный выстрел.
Охранник, только что освободившийся от мешавшего ему груза, теперь медленно оседал, схватившись за простреленную навылет грудь, а остальные вдруг прекратили поиски, остановились, оборачиваясь на отчетливый звук.
Ивану не оставалось ничего иного, как вновь обнаружить себя.
— Настя, не высовывайся!.. — выдохнул он в коммуникатор, выпустил короткую, прицельную очередь по двум появившимся слева от него фигурам и откатился вбок, заметив, как ответные выстрелы вспарывают пластиковый слив на краю крыши. Еще одна очередь, чей-то болезненный вскрик, резкий перекат, и Иван вдруг понял, что дальше уходить некуда — скат обрывался, за ним простиралось голое пространство строевого плаца, на котором остались лежать двое людей Заулова, пытавшихся обойти его с фланга.
Это был критический момент скоротечной схватки, но охотившиеся на лейтенанта стрелки, потеряв четверых, упустили свой шанс, — они уже не пытались рисковать, высовываясь на открытое место: укрывшись в узком пространстве между пустой емкостью для слива масла и плотно припаркованными машинами, пять человек вели ураганный огонь по крыше технического бокса, в то время как двое, находившихся рядом с Зауловым, спешно оказывали ему первую помощь.
Пули с визгом дробили кирпич, жадно выгрызали куски нагретого солнцем пластика, не давая возможности ни поднять голову, ни огрызнуться огнем…
Сориентировавшись, Иван начал медленно отползать назад. Нервный неприцельный огонь зачастую бывает опаснее рассчитанных, экономных очередей — это он знал на личном опыте и потому не стал совершать сложных маневров.
Когда расстояние между ним и изрешеченным пулями пластиковым сливом достигло трех метров, он лежа достал ручную осколочную гранату, сжал заглубленный в рифленую «рубашку» сенсор активации и точным движением метнул ее в поржавевший резервуар, с таким расчетом, чтобы она отскочила от закругляющейся металлической стенки и упала за машинами, где сгруппировались стрелки.
Несколько мгновений спустя черно-оранжевый султан разрыва взметнулся в пятнадцати метрах от бокса; осколки со звонким лязгом ударили в стенки пустой емкости и глянцевитые борта внедорожников, автоматный огонь моментально стих, сменившись чьим-то протяжным, нечеловеческим воем.
Иван, не теряя ни секунды, соскользнул с крыши и, пригибаясь, метнулся вдоль закругляющегося периметра машин, постоянно фиксируя взглядом двоих не участвовавших в перестрелке людей. Бросив возиться с раненным в ноги капитаном, оба дико озирались по сторонам; их побелевшие пальцы сжимали оружие, а в глазах читался откровенный ужас — они не видели противника, не могли предугадать, откуда он появится в следующий миг, и оттого смертельная бледность превращала их лица в уродливые маски ненависти и страха.
Лейтенант, не колеблясь, срезал обоих короткой очередью и метнулся дальше, зная, что теперь за спиной не осталось ни одного способного к сопротивлению врага.
— Настя… Чужих не трогай. Лежи смирно… — едва шевельнув губами, выдохнул он в микрофон коммуникатора.
Дождавшись ее ответа, он стремительным перекатом ворвался в тесное пространство между пустой, изрешеченной емкостью и периметром машин. Резко привстав на колено, Иван огляделся, но стрелять не потребовалось: асфальтобетон технического паркинга был густо испятнан кровью, а изодранные осколками тела пятерых охранников лежали, застыв в неестественных позах, в нескольких метрах от неглубокой воронки.
