очень любишь читать, это сразу видно.
Она сняла с полки книгу в темно-зеленой обложке – «Самые удивительные замки мира», – пролистала и решила, что если не найдет ничего лучше, то посмотрит повнимательнее.
– Да, обожаю. Поэтому всегда хотела работать с книгами – быть редактором или переводчицей. Это же удивительно – помогать рождаться на свет историям. Разве нет?
– Рождаться на свет? – Тамара призадумалась. – Получается, и редакторы, и переводчики, и корректоры – это что-то вроде книжных акушерок?
– Тамара! Изумительная метафора!
– Да брось! – Тамара дошла до конца алфавита и стояла перед полкой, на которой сиротливо выстроилось полдюжины книжек на иностранных языках. Парочка на французском и одна, кажется, на немецком.
Тамара наугад качнула на себя один из томов – черный, с вытершимися золотыми буквами, боязливо коснулась хрупких пожелтевших страниц, испещренных незнакомыми буквами. На обложке название прочесть не удалось. С первых страниц на Тамару глядел усатый мужчина с высоким лбом. То есть смотрел он не на Тамару, а на ту часть разворота, где четким, чуть вытянутым вверх шрифтом было отпечатано: Also Sprach Zarathustra. И чуть ниже: Friedrich Nietzsche. А внизу страницы – год: 1891.
Тамара не знала немецкого, но «Фридрих Ницше» и «Заратустра», конечно, поняла сразу. И вспомнила, что жил когда-то давно такой немецкий философ и он написал книгу, которая, кажется, называлась «Что сказал Заратустра» или еще как-то так.
– «Так говорил Заратустра», – объявила возникшая рядом Соня.
«Точно!» – вспомнила Тамара. А вслух сказала:
– Она ведь, наверное, очень редкая и ценная. Откуда она тут?
– Да, очень ценная. Не знаю точно, она уже была в коробках вместе с другими книгами. Подозреваю, что это часть дома, она принадлежала первым хозяевам и каким-то образом сумела уцелеть.
– Ничего себе… – Тамара подумала, что это одновременно иронично и печально: книга сохранилась, а люди, которые когда-то ее читали, уже нет. И совершенно неизвестно, кем они были и что же с ними все-таки стало.
На сайте «Мастерской» сделали раздел об истории здания, но читать его Тамаре было скучно, она успела заметить только, что особняк построили в самом начале XX века. Не так уж и давно. Так куда же делись предыдущие владельцы? У них должны были остаться дети, внуки, наследники… Тамара наморщила лоб. Что там говорит история? Раньше все эти земли, вся Калининградская область, были частью Германии. Калининград назывался Кенигсбергом, и там всю жизнь прожил какой-то известный философ. Кажется, Кант. У маленьких городков – Светлогорска, Зеленоградска – тоже раньше были немецкие названия. Раньше – это до войны, Второй мировой.
Теперь понятно, почему красивый трехэтажный особняк на берегу озера и в нескольких километрах от Балтийского моря оказался ничейным и почему никто из его хозяев не пришел заявить на него права. В самом лучшем случае дети и внуки бывших владельцев сейчас живут где-нибудь в Германии и, может быть, иногда вспоминают с тоской, что у них должен был быть огромный дом, но теперь он находится в России и больше им не принадлежит. Ну а в худшем… В худшем вспоминать о доме уже просто некому. Причем давно. Лет семьдесят как.
Она перевернула несколько страниц, которые на ощупь напоминали высохшие осенние листочки, и в паре мест увидела на полях полинявшие рукописные пометки – тоже на немецком. Почерк на мгновение показался ей знакомым, она нахмурилась, пытаясь понять, где видела такие же аккуратные кругленькие буквы. Перед глазами задрожал луч фонарика, рассекающий темноту сырого подземелья, потом из мрака проступили раскрытые тетради, исписанные плотными строчками на незнакомом языке, нарисованные очертания девушки с длинными волосами…
– Лучше поставь, пожалуйста, на место, – виновато попросила Соня. – Я, конечно же, сразу сообщила об этих книгах Андрею Евгеньевичу, и он попросил проследить, чтобы их пока не трогали.
– Окей. – Тамара без особого сожаления вернула том на полку: она все равно не могла прочесть ни строчки.
– Скажи, пожалуйста… – Соня, помолчав, заправила за ухо пушистую пережженную прядь. – Тебе ведь можно покидать территорию школы?
Тамара удержалась от смешка: ну что это опять за выражения такие, «покидать территорию школы»? Почему нельзя говорить чуть проще?
– Ну да. Родители подписали какую-то бумажку.
– Хорошо. Как ты смотришь на то, чтобы проехаться вместе до Зеленоградска? Пройтись по улицам? Выпить где-нибудь кофе, съесть что-нибудь вкусное?
Она выпалила это тихой скороговоркой, словно боялась, что Тамара ее перебьет, и принялась поправлять предметы у себя на столе.
– А… – начала ошеломленная Тамара.
– Можешь не беспокоиться. Я ведь, как ты заметила, работаю в школе. К тому же я уже совершеннолетняя… с недавних пор. Так что со мной тебе можно отсюда выезжать.
Тамара окинула Соню, которая сидела к ней вполоборота, осторожным взглядом. Нелепое «бабушкино» коричневое платье на размер больше, чем нужно, помятый кружевной воротничок, облако посеченных волос прихвачено с боков старой заколкой с отвалившимися пластиковыми «жемчужинами», россыпь прыщей на носу, большие очки, за которыми прячется виноватый взгляд. Они с Соней вроде бы очень разные, но на самом деле из одной породы. Странные. Нелепые. Жалкие. Одиночки, над которыми в лучшем случае осторожно посмеиваются за спиной. Бракованные детальки, которые, как ни крути, не запихнешь в общий пазл. Понятно, что к чудаковатой библиотекарше не выстраивается очередь из желающих пообщаться. И совершенно ясно, почему она именно Тамару решила куда-то позвать, хоть та и младше года на четыре. Кто еще здесь есть такой же никому не нужный? Кто еще пришел в холодную и неприятно пустую библиотеку, в которой Соня уже пару недель сидит в полном одиночестве?
– Ну можно, наверное… Например, на следующих выходных. На этих я хотела позаниматься. Пропустила много.
– Превосходно! – Соня улыбнулась, показав ряд кривоватых зубов с двумя крупными и сильно выступающими клыками. – И обязательно заходи, если захочешь побеседовать. Я всегда чрезвычайно рада.
– Л-ладно. – Тамара потопталась немного перед стойкой. – Тогда я пойду…
– До встречи! – ответила Соня.
Глава 11. Урок рисования
Собирался дождь. Тучи, сизые и набрякшие, нависли над школой так низко, что едва не задевали ее брюхом. И хотя до вечера оставалась еще пара часов, окна уже сейчас облепили сумерки.
Коридор опустел. Тамарины шаги прокатывались от одной стены до другой, каждый раз заставляя ее вздрагивать, словно принадлежали не ей. Всего-то и нужно было дойти до кабинета рисования, где по расписанию стоял последний на сегодня урок. Но этот короткий путь вдруг показался ей совершенно непреодолимым. За окнами покачивались влажные от ветра темно-золотые кроны деревьев. Очень некстати вспомнились слова курьера: «Не хотел сюда ехать… Плохое место… Зачем они детей сюда
