покажут какую-либо другую религию, основанную на чудесных явлениях и раскрывающую непостижимые догматы, исповедуемую в течение восемнадцати столетий значительной частью рода человеческого и отстаиваемую из века в век лучшими людьми своего времени, начиная с Оригена и кончая Паскалем
* * *
Удивительная вещь! Когда размышляют об этом великом учреждении, то самая естественная гипотеза, которую окружают все очевидности, – это гипотеза о божественном установлении. Если творение является человеческим, то нет другой возможности объяснить его успех: исключив чудо, его возвращают.
Все нации, говорят нам, приняли медь за золото. Прекрасно! Но разве эту медь не бросили в европейский тигель и не принесли на суд нашей наблюдательной химии на восемнадцать веков? И если она прошла такое испытание, то разве не вышла из него с честью? Ньютон верил в воплощение; но Платон, я полагаю, слабо верил в чудесное рождение Вакха.
Христианство проповедовали люди неграмотные, но в него поверили люди ученые, и именно в этом оно совершенно отлично от всего известного.
Более того, оно выдержало все испытания. Говорят, что преследование есть ветер, который питает и раздувает пламя фанатизма. Допустим: Диоклетиан покровительствовал христианству; но, исходя из приведенного предположения, Константин должен был бы его задушить, однако именно этого не произошло. Оно выдержало все – мир, войну, эшафоты, триумфы, кинжалы, радости, славу, унижение, нищету, изобилие, ночь средневековья и яркий дневной свет Льва Х и Людовика XIV.
Один всемогущий император и властелин самой большой части известного мира некогда истощил против него все запасы своего гения; он не упустил ничего, чтобы восстановить старые догматы; он искусно соединил их с распространившимися как поветрие тогда платоновыми идеями. Пряча бушевавшую в нем ярость под маской чисто внешней терпимости, этот император употребил против враждебной религии оружие, перед которым ни одно человеческое произведение не устояло: он выставил ее на посмешище; он сделал духовенство нищим, чтобы заставить презирать его; он лишил его любой поддержки, которую человек может оказать своим твореньям: пошли в ход клевета, козни, несправедливость, угнетение, осмеяние, сила и ловкость. Все было напрасно: галилеянин взял верх над Юлианом-философом.
Наконец, сегодня опыт повторяется в еще более благоприятствующих обстоятельствах; есть все из того, что может сделать его решающим. Вы все, кого история ничему не научила, будьте очень внимательны. Вы утверждали, что скипетр поддерживал тиару; ну, хорошо, нет больше скипетра на великой арене: он сломан, и обломки его брошены в грязь. Вы не осознавали, до какой степени влиятельность богатого и могущественного духовенства могла поддерживать догматы, которые оно проповедовало: я не слишком уверен в том, что надобно могущество, чтобы заставить верить; но не стоит говорить об этом. Нет больше священников: их изгнали, вырезали, унизили; их ограбили, и тот, кто избежал гильотины, костра, кинжалов, расстрелов, утоплений, высылки, получает сегодня милостыню, которую он когда-то раздавал. Вы страшитесь силы обычая, влияния власти, обманов воображения: но ничего из этого более нет; нет больше обычая; нет больше господина; сознание каждого человека принадлежит ему самому.
Философия разъела связь, которая объединяла людей, и нет более духовных скреп. Гражданская власть, содействуя всеми своими силами крушению старого устройства, оказывает врагам христианства всю ту поддержку, которую она ранее предоставляла самому христианству; человеческий рассудок предпринимает все вообразимые усилия ради борьбы со старой национальной религией. Этим усилиям рукоплещут, их оплачивают, а старания в противоположном направлении почитаются преступными.
Теперь уже нечего бояться того, что вас околдуют ваши глаза, которые всегда ошибаются первыми. Пышные приготовления, пустые церемонии не внушают более почтения людям, которым все выставлено на потеху в последние семь лет. Храмы или закрыты, или открываются лишь для шумных обсуждений и для вакханалий разнузданного народа. Алтари опрокинуты; по улицам водили нечистых животных, покрытых епископскими облачениями; священные чаши послужили для омерзительных оргий; и на эти алтари, которые древняя вера окружает восхитительными херувимами, заставили подняться обнаженных продажных женщин.
Таким образом, философизму нечего более плакаться: все человеческие удачи ему выпадают; все совершается ему на пользу, и все – против его соперницы. Если он победитель, то он не скажет, подобно Цезарю: пришел, увидел, победил; ибо в конце концов он окажется побежденным. Он может бить в ладоши и гордо восседать на поверженном кресте. Но если христианство выйдет из этого ужасного испытания более чистым и более мощным, если христианский Геракл, единственно сильный своей силой, поднимет сына земли и задушит его своими руками, – французы! освободите место для своего христианнейшего короля; возведите его сами на древний трон.
Может ли существовать республика?
Если допускать существование республики, то значит слишком торопиться, и представляется весьма обоснованным предварительный вопрос, ибо природа и история соединяются для установления того, что великая неделимая республика есть дело невозможное. Небольшое число республиканцев, запершись за городскими стенами, может, несомненно, иметь миллионы подданных: так было в Риме; но не может существовать великой свободной нации под республиканским правлением. Дело это настолько само по себе ясное, что теория могла бы обойтись без опыта; но опыт, который решает все вопросы в политике, как и в физике, здесь прекрасно согласуется с теорией. Что можно было сказать французам, чтобы склонить их к вере в республику, насчитывающую восемьдесят миллионов человек? Только две вещи:
1. Ничто не мешает увидеть то, чего никогда еще не видели.
2. Открытие представительной системы делает для нас возможным то, что было невозможным для наших предков. Рассмотрим силу этих двух аргументов.
Если бы нам сказали, что игральная кость, брошенная сто миллионов раз, всегда показывает только пять цифр – 1, 2, 3, 4, 5, то могли бы мы поверить, что на одной из ее граней находится цифра 6? Нет, конечно; и нам было бы доказано, как если бы мы это видели своими глазами, что одна из шести сторон пуста.
Ну, хорошо, окинем взглядом историю; мы увидим в ней то, что называют Фортуной, беспрестанно бросающей кости в течение четырех тысяч лет: выпадала ли когда-нибудь ВЕЛИКАЯ РЕСПУБЛИКА? – Нет. Следовательно, этой цифры на костях не было.
Если бы мир наблюдал одно за другим все новые правления, у нас не было бы никакого права утверждать, что та или иная его форма невозможна, потому что ее никогда не видели; но дело обстоит здесь совсем иначе: всегда видели Монархию и иногда – Республику. Если мы хотим далее углубиться в подразделения, то можно назвать демократией правление, где масса осуществляет суверенитет, и аристократией правление, где суверенитет принадлежит более или менее ограниченному числу привилегированных семей. Этим все сказано.
Сравнение с игральной костью является, следовательно, совершенно точным: поскольку
