может быть, не является той, которая в первую очередь их занимает: не важно, они продолжают существовать, и эта прочность есть чудо. Сколько поверхностных умов насмехаются над сим странным сплавом монаха и солдата. Лучше было бы восхититься той потаенной силой, благодаря которой эти ордена пробились сквозь века, подавили грозные державы и противостояли ударам, удивляющим нас до сих пор в истории!
Однако эта сила есть имя, на котором эти учреждения покоятся; ибо ничто не есть без того, кто есть. Посреди всеобщего потрясения, свидетелями которого мы являемся, беспокойное око друзей порядка в особенности обращено на совершенное повреждение образования. Не раз были слышны их высказывания о том, что нужно было бы восстановить иезуитов. Я отнюдь не вдаюсь здесь в обсуждение достоинства ордена; но это пожелание не предполагает весьма глубоких размышлений. Разве скажут, что святой Игнаций здесь, готовый служить нашим намерениям? Если орден разрушен, то, может быть, какой-нибудь брат-кухарь смог бы восстановить его с помощью того же духа, который его создал; но все суверены вселенной не преуспели бы в том.
Имеется божественный закон, столь же определенный, столь же осязаемый, как законы движения.
Всякий раз, когда человек входит, смеряясь со своими силами, в отношение с Создателем, когда он создает какое-то учреждение во имя Божества, то как бы ни был он при этом лично слаб, невежествен, беден, безвестен по рождению, одним словом, полностью лишен всех человеческих средств, он некоторым образом причастен ко всемогуществу, орудием которого стал: он создает произведения, сила и прочность которых поражают рассудок.
Я покорнейше прошу всякого внимательного читателя хорошенько осмотреться вокруг: он будет находить доказательство этих великих истин даже в малейших вещах. Нет нужды восходить к сыну Исмаилову, к Ликургу, к Нуме Помпилию, к Моисею, законы которых все были религиозными; для наблюдателя довольно народного праздника, деревенского танца. Он увидит в некоторых протестантских странах какие-то собрания, какие-то народные празднества, которые не имеют видимых оснований и которые связаны с совершенно забытыми католическими обычаями. Такого рода празднества сами по себе не содержат ничего морального, ничего почтенного – не важно; они связаны, хотя и весьма отдаленно, с религиозными идеями; и этого достаточно, чтобы их увековечить. Три века не смогли заставить забыть их.
А вы, властители земли! Государи, Короли, Императоры, могущественные Величества, непобедимые Завоеватели! Только попытайтесь приводить народ ежегодно в один и тот же день в отмеченное место, ЧТОБЫ ТАМ ТАНЦЕВАТЬ. Я прошу у вас малого, но я осмелюсь торжественно сомневаться в том, что это у вас получится, в то время как самый смиренный проповедник сего достигнет и ему будут повиноваться две тысячи лет спустя после его смерти. Каждый год во имя Святого Иоанна, Святого Мартина, Святого Бенедикта и т. д. народ собирается вокруг сельского храма; он приходит, охваченный весельем, шумным, но простодушным.
Религия освящает радость, и радость украшает религию: он забывает свои горести, он думает, уходя, о той радости, которую получит через год в тот же день, и этот день для него есть дата.
* * *
Рядом с этой картиной поместите изображение новых владык Франции, которым неслыханная революция придала все полномочия и которые не могут организовать простого праздника. Они расточают золото, они призывают к себе на подмогу все искусства, а гражданин остается у себя дома или откликается на призыв лишь для того, чтобы посмеяться над распорядителями. Послушайте, как бессилие выражает свою досаду! Послушайте эти незабываемые слова, произнесенные одним из этих народных депутатов в выступлении перед законодательным корпусом: «Как же так, – восклицал он, – людям, которые чужды нашим нравам, нашим обычаям, удалось бы установить нелепые праздники, посвященные неизвестным событиям, в честь людей, само существование которых находится под вопросом. Как! Они получили бы в свое пользование значительные ценности для того, чтобы каждодневно повторять, с унылой монотонностью, незначительные и зачастую нелепые церемонии; а людям, низвергнувшим Бастилию и Трон, людям, победившим Европу, никак не удастся сохранить с помощью национальных праздников память о великих событиях, которые делают бессмертной нашу революцию».
О, безумие! О, глубина человеческой слабости! Законодатели, обдумайте это великое признание; оно показывает вам, чем вы являетесь и что вы можете.
Что же еще теперь надобно, чтобы судить о французском устройстве? Если его ничтожность не ясна, то ничто не очевидно во вселенной.
Я столь убежден в истинности защищаемого мною, что, оценивая всеобщее ослабление духовных устоев, разногласия во мнениях, потрясения лишенных основания суверенитетов, безмерность наших нужд и тщетность наших средств, мне представляется: каждый настоящий философ должен выбирать между двумя гипотезами – либо сотворится новая религия, либо христианство будет каким-то необычайным способом обновлено. Именно между этими двумя предположениями необходимо выбирать, в зависимости от позиции относительно истины христианства.
Это предположение будет отброшено с пренебрежением лишь теми близорукими людьми, которые почитают возможным лишь то, что они видят. Но кто в античности мог бы предвидеть христианство? И какой чуждый этой религии человек мог бы при ее началах предвидеть ее успехи? Откуда мы можем знать, не началась ли великая духовная революция?..
Но какое множество мыслей охватывает меня в сей миг и возносит к самым высоким умозаключениям! Настоящее поколение является свидетелем одного из самых великих спектаклей, когда-либо занимавших человеческий глаз: это борьба не на жизнь, а на смерть христианства и философизма. Ристалище открыто, два врага схватились, и вселенная смотрит. Как у Гомера, мы видим поднимающего весы отца богов и людей, а на весах положены два великих интереса; скоро одна из чаш начнет опускаться.
Человеку пристрастному и тому особенно, у которого сердце убедило голову, события ничего не доказывают; поскольку мнение, состоящее в да или нет, принято бесповоротно, наблюдение и рассуждение равно бесполезны. Но вы все, честные люди, отрицающие или сомневающиеся! Быть может, эта великая эпоха христианства покончит с вашей нерешительностью. Уже восемнадцать веков оно царствует в огромной части света и особенно в самой просвещенной его части. Эта религия берет начало даже не в античную эпоху: до времен своего основателя она смыкается с другим порядком вещей, с преобразовательной религией, которая ей предшествовала. Одна не может быть истинной, если бы другая не являлась таковой: одна величается обещанием того, что другая – имеет; таким образом, эта вторая восходит к началу мира связью, являющейся видимым фактом.
Нет примера подобной прочности; и если говорить о самом христианстве, то никакое другое учреждение во вселенной не может быть ему противопоставлено. Сравнивать с ним другие религии – значит заниматься крючкотворством: здесь не место подробно их рассматривать: только одно слово, этого достаточно. Пусть нам
