темноте нос своего друга и зажал ему ноздри. Болтабек запыхтел, замычал и стал крутить ногами, словно мчался на гоночном велосипеде. Неожиданно он подскочил, фыркнул, закашлялся, пробормотал что-то невнятное, натянул на голову покрывало и снова засопел.
Вундергай разочарованно вздохнул и стал разглядывать звезды в темном проеме окна. Внезапно где-то совсем рядом громко и протяжно загорланил петух. Вундергай вздрогнул. Казалось, пернатый солист испытывал голос прямо на подоконнике школьного кабинета, где разместили гостей. Вундергай приблизил к глазам руку с часами. Светящиеся стрелки, поблескивая в предрассветных сумерках, показывали четыре. Петух оказался на редкость точен. Звезды опустились низко к вишневому саду, разглядывая лица спящих мальчиков (девчонки во главе с Хадичой расположились в соседнем ботаническом кабинете). Вундергай поскрипел раскладушкой, устроился поудобней.
Тут до его слуха донесся таинственный шорох. Прислушался. Шорох усиливался. За окном началась какая-то возня, донеслись обрывки фраз.
— Сколько их? — приглушенно спросил кто-то.
— Вместе с девчонками двадцать семь, — последовал ответ.
— Двадцать семь?! — озадаченно произнес первый голос. — Пересчитай…
Вундергай боялся шелохнуться. «Зачем это нас пересчитывать?» — промелькнуло в его голове, и мурашки промчались от макушки до пяток. «Наверное, это здешние ребята решили на прощание сыграть с нами злую шутку», — соображал Вундергай. Вчера на футбольном поле горячий спор разгорелся. Болтабек забил победный гол в ворота хозяев, а те от досады взорвались, стали приписывать Болтабеку офсайд. А никакого офсайда не было, потому что два защитника, высунув языки, мчались рядом. Болтабек резко остановил мяч, потом чуть откатил его вправо и с ходу ударил. Мяч попал в левую штангу и рикошетом влетел в ворота. Счет стал 4:3. Гияс показал на центр поля. А хозяева запротестовали, загалдели разом про свой офсайд. Их болельщики туда же: «Ташкентского судью на мыло!» Неудобно было спорить с гостеприимными хозяевами. Посовещавшись, гости решили уступить: счет по-прежнему остался ничейным.
Болтабеку стало обидно за свой справедливый незасчитанный гол. Он не желал уступать. Спорт есть спорт, и тут никаких поблажек быть не может. В дополнительное время Болтабек и проявил свой характер. Получив неожиданно мяч, он стремительно прошел по самой кромке поля и, обыграв тех же защитников, пробил между ног заметавшегося вратаря — снова 4:3. А пятый, заключительный гол, забил Назар. Судьба игры была решена.
Хозяева все не могли успокоиться. На Гияса напирали, обвиняли его в подсуживании. Гияс не любил спорить. Молча выслушав незаслуженные упреки хозяев поля, пожал плечами и пошел за своими ребятами. Но какой-то коротышка с нахальным лицом дернул его за плечо. Гияс отмахнулся и нечаянно задел его по макушке. Тот взвыл, и неизвестно чем бы кончилось дело, но вовремя подоспел классный руководитель Гани Юсупович и вместе с бригадиром Рахматом-ака вмешался в свалку. Соперники послушно разошлись, подсчитывая синяки.
Кто стал бы сомневаться после этого случая, что сельские ребята явились до рассвета с недоброй миссией! Лично Вундергай не сомневался: назревала беда, готовился подвох — мол, помните наших. Что делать?
Зачарованным взглядом приковался он к светлеющему проему окна. Вот над подоконником возникло что-то большое и круглое, кажется, голова. За ней вторая, побольше, третья… четвертая… седьмая… одиннадцатая… Вундергаю уже мерещилась дюжина пар глаз, которые свирепо просверливали его мстительно горящим взором.
— Ребята! — не своим голосом заорал он. — Нас окружают! Тревога! Тревога! Тревога!..
Началась суматоха. Поднялся частый треск раскладушек. Кто-то свалился на пол. Загрохотала перевернутая тумбочка. Бухнула стеклянная банка с баклажанной икрой.
— Свет, свет включите! — пронзительно кричал Болтабек и, опомнившись, сделал это сам: выключатель торчал над его головой.
Комната озарилась светом. В первую секунду все зажмурились, а потом, вытаращив глаза, уставились на подоконники. Там… неровными рядками лежали… большие золотистые дыни.
Появился Гани Юсупович.
— Что это? — спросил он, имея в виду дикий шум в комнате.
Ребята растерянно молчали. А Вундергай ответил, виновато улыбаясь:
— Это дыни, Гани Юсупович, — он пожал плечами и махнул рукой в сторону окна. — Марсианские дыни… с неба свалились…
— Сам ты на мою голову свалился, — бросил в сердцах Гани Юсупович. — Вечно не вовремя что-нибудь затеешь…
— Это не он, — вступился за друга Болтабек. — Это оттуда… кто-то… — он тоже махнул рукой в сторону космического пространства. — Мы и сами не понимаем…
Гани Юсупович прошел к окну, перешагивая через сваленные стулья и тумбочки.
— Здесь конверт какой-то. — Он не спеша распечатал пакет и, пробежав глазами исписанный листок, улыбнулся. — Чудаки. Выходит, это вам прощальный сюрприз от сельских ребят. Слушайте. — И Гани Юсупович прочитал: «До свидания, друзья. Играть вы умеете. Только мы в долгу не останемся. Приедем к вам в гости и забьем столько голов, сколько дынь сейчас на вашем подоконнике. Ешьте на здоровье и помните нас. До скорого реванша. Да здравствует дружба! Ура!!!»
Под словом «ура» стояло одиннадцать подписей.
— Молодцы! — одобрительно закивал Гани Юсупович. Тут взгляд его остановился на перевернутой тумбочке и разбитой банке с баклажанной икрой. — А с чего этот разгром?
— Это мы… — Вундергай запнулся, кашлянул и потер по привычке ладонью лоб. — Это мы от радости, Гани Юсупович. Не каждый же день бывают такие сюрпризы!
Как джин Цирроз спас Тишабая
Дело было у другой — колхозной бабушки, как раз в самом конце лета. Вундергай хорошо запомнил этот день. Вышли в поле «голубые корабли». Настроения у всех праздничное. А председатель колхоза, то есть бабушка Вундергая, ходила удрученная. Механик Тишабай вот уже неделю пьянствовал. И надо же, как раз началась самая ответственная пора хлопковой страды.
В тот вечер бабушка была сама не своя. Туго повязав голову привычной полосатой косынкой, она, прежде чем отправиться в поля, молча села за письменный стол и закопалась в какие-то бумаги. Попробуй сейчас с чем-нибудь обратиться, сразу получишь: «Может мне еще с тобой в кошки-мышки сыграть?» Именно так и скажет. А единственному внуку можно было бы и поласковее ответить, если бы даже была и министром. Для Вундергая она прежде всего простая советская бабушка. И вообще, пора собираться в Ташкент. Там заждалась городская бабушка.
Вундергай неслышно скользнул за порог и столкнулся с птичницей Мукаррам, невысокой круглолицей женщиной с хронической скорбью в глазах. Это жена того самого механика, который испытывал бабушкино терпение. Понятно, Мукаррам пришла просить (уже в который раз) за мужа. Вундергай поздоровался вежливо, открыл перед ней дверь и задержался у порога.
— Ну? — спросила бабушка, глянув на птичницу поверх очков.
Мукаррам безнадежно махнула рукой и всхлипнула, приложив к губам кончик платка.
— Что толку в твоих слезах, — хмуро сказала бабушка. — Делом надо его спасать. Беги сейчас к Флюре и скажи, чтобы
