корни из-за предков, желавших таким образом выжить. Иногда страдали целые народы, лишавшиеся своего языка, ведь говорить на русском значило быть частью элиты, быть образованным человеком с будущим. Родной язык становился как будто бы вторым. Но у тебя, Ари, такой проблемы не было. Твоя семья несла память сквозь поколения и бережно ее хранила. Но эту память надо кому-то передать. Ты единственный ребенок своего отца. Если ты не примешь огонь рода, не передашь его дальше, он погаснет. И неважно, помнят ли историю другие потомки рода: наша семья становится слабее, когда лишается хотя бы одного члена. – Дядя Мсто всматривался в глаза Ари, пытаясь понять, доходит ли до него хоть часть его слов. – Каждый из нас важен для рода, и род важен для нас. Когда мы знаем, кто мы и откуда, то у нас есть крепкая опора под ногами. Нам есть от чего оттолкнуться, чтобы отправиться к новым вершинам. Нам есть где набраться сил и попросить помощи. Род – это твоя защита. Отказываясь от него, ты отказываешься от себя.
– Я никогда не отказывался от семьи. – Ари казалось, словно он должен оправдаться.
– Но ты потерял дорогу к ней, ты потерял дорогу к дому. – Дядя перешел на езидский. – Твой отец хотел, чтобы ты не был один, чтобы сила рода оберегала и защищала тебя. Нужно помнить свою историю, Ари, потому что эта история и есть ты. Она уже живет в тебе, даже если ты за тысячи километров от семьи. Неважно, какие у тебя были обиды на отца, семья – это семья. И род – это то, от чего отрекаться нельзя.
Из стеклянного здания рядом с храмом вышел мужчина в длинном белом одеянии и короткой темной жилетке с желтыми стежками по краям. Его голова была убрана красно-белой материей, как положено по традиции. Ари решил, что это, видимо, местный шейх, проводящий религиозные обряды в храме. Мужчина посмотрел на них пристально своими угольными глазами. Его появление прервало беседу.
– Езиды? – поинтересовался мужчина.
– Езиды, – ответил дядя Мсто.
Шейх задавал вопросы один за другим, пока дядя не ответил обстоятельно на каждый. Шейху было важно убедиться, что они говорят на родном языке и помнят, кто они.
– Ты тоже говоришь на езидском? – обратился он к Ари.
– Говорю.
Шейх кивнул с довольным выражением лица. Руки он заложил за спину.
– И детям своим не забывай привить это знание. Нет языка – нет нации, – наставлял шейх. – И где бы мы ни жили – а сюда откуда только люди не приезжают, даже из Германии недавно вот были, – наше сердце всегда будет езидским. И всегда будет биться в такт музыке дхола и зурны.
Дядя Мсто кивнул ему в ответ, переведя взгляд на Ари. Слушай его, слушай речь праведного человека.
Ари слушал. И Ари слышал.
Глава VII
Османская империя, 1910 год
– Я вас не люблю, – сказала она, вынимая руки из его ладоней.
«Вот так просто?» – застыл вопрос в его глазах.
Ее глаза ничего не выражали. Она с тревогой оглядывалась на дверь, опасаясь, что в любую секунду сюда кто-нибудь войдет. Вероятно, в сердце ее была пустота, такая же зияющая, как у того, кому она только что отказала в своей любви.
Пустота всеобъятна, ей по силам заполнить как самую маленькую щель в разрушающемся доме на окраине города, так и Вселенную, в которой мы вечно ищем жизнь. И уж тем более ей ничего не стоит захватить в свои объятия два глупых сердца, которые сами отдались бездне.
– Вот так просто, – вымолвила девушка, заправляя за ухо тяжелую черную прядь. Пальцы ее при этом дрожали, помня силу наказания, которое может ее настичь. Не дожидаясь его возражений, она выбежала со двора, унося с собой запах розовой воды.
От нее и от ее выбора слишком сильно зависела судьба семьи. Она не могла себе позволить беспечно раствориться в первой любви. Поддаться зову сердца и уйти с Неверным намного легче, чем смириться с судьбой и стать младшей женой старого друга семьи. Легче ей. Не семье, которая годами живет в долг и не видит для себя просвета. Выкуп за нее даст им пропитание. Связь с Неверным покроет их позором навеки…
Неверный был соседским сыном и ее тайной любовью уже многие годы. Асли помнила, как он еще безусым мальчишкой ходил за ней по переулкам их маленького городка, пытаясь остаться незамеченным. Никогда не ждала она от него дурного и знала, что единственная его цель и отрада – охрана ее спокойствия. По утрам мать отправляла ее в соседнюю лавку к господину Амри, который с самого раннего утра стоял у входа, зазывая покупателей и подкручивая смоляные усы. Бывает, отвешивает ей мясо, а сам каждый раз повторяет одно и то же:
– Дядюшке привет передавайте! Я с вашим дядюшкой еще в одну школу ходил. Как мы с ним только не проказничали в старые годы… Эх, молодо…
Асли же отвечает, кивая:
– Конечно… Конечно, передам… Завезли ли вам уже шафран?
Диалог, отточенный годами… Глаза Асли при этом выискивают мальчишку. Она знает, что у входа уже маячит тень, которая пойдет за ней переулками. Несколько раз в месяц они с матерью посещают общественный хаммам. Тень преследует ее и в эти дни, но мать ничего не замечает или лишь делает вид. Ведь Неверный – сын богатого и уважаемого в городе человека, хоть и не верующего в Аллаха. Гордиться дружбой с такими не принято, но врагов делать из них тоже никто не спешит. Ведь не знаешь, когда понадобятся деньги в долг, а местные неверные охотно их дают под проценты. За это праведные мусульмане их тихо презирают.
Асли и Неверный жили на соседних улицах. Обитатели одной из них ежедневно совершают намаз и покрывают своих женщин платками, другой – пьют вино и слушают странную музыку. И те и другие – жители одной земли, одной общей для них родины. Но как же они бывают далеки друг от друга…
Семья Асли – долгожители на этой улице: уже четвертое поколение. Они всегда вовремя выплачивали долги, не были замечены ни в каких скандалах и отличались глубокой верой в Аллаха. На пятничную молитву мужчины приходили в мечеть одними из первых, а их женщины в святой месяц подавали больше всех милостыни. Ради этого семья Асли ежегодно резала не меньше четырех баранов. Часть этого мяса доставалась и семье Неверного. Аллах повелел быть добрым ко всем людям, даже к неверным, но
