или поздно. Или чертовы дроны нас засекут.
Я сузил глаза. Мы уже устали от бегства. Решительные действия нужны были как воздух.
— Поэтому я всё-таки предлагаю вернуться в лагерь, — сказал я ровно. — Там есть помещения, запасы, оружие, и мы должны нанести удар первыми.
— Но сейчас-то у нас нет оружия, кроме палок и ножей… — возразил Ворон. — И этот докторишка — когда его найдут, нас сольет. Как пить дать.
Повисла пауза. Как вдруг из глубины пещеры раздался дикий вопль. Кричал, безусловно, доктор, больше было некому. Мы рванули туда, внутрь. Пока нас с Сергеичем не было, проход уже расчистили от сгоревших и полусгоревших веток, залили всё водой.
Я первым протиснулся внутрь и замер. Передо мной открылась картина: Евгения склонилась над телом доктора и делала какие-то странные манипуляции. Она сидела на корточках ко мне спиной, закрывая обзор. Доктор уже не двигался. Распростерся на каменном полу.
Я подошёл ближе. Евгения была уже в своей одежде, но рукава засучены, и руки были по локоть в крови. Она обернулась и показала мне в ладонях браслет, весь окровавленный.
— Вот, — сказала она ровно. — Нужно привязать это кольцо к бревну и пустить по реке. Пусть ищут нас там, думают, что мы пошли вниз по течению.
Я взглянул на то, что осталось от доктора. Горло перерезано. Нога отделена по суставу — вместе с браслетом.
Остальные стояли у входа, будто не решаясь переступить невидимую грань. Только Ворон сделал шаг ближе, но, рассмотрев докторишку, тут же выругался:
— Ох, ёпт… — и отвернулся.
— Другого выхода не было, — спокойно сказала Евгения. — Или мы, или он. А он не заслужил жить, чтобы потом погубить нас. Разве не так?
— Твоё право, дочка, — прохрипел Ефим, опираясь на кол. — Всё-таки твой был муженёк. Тварь он, конечно, был… однако…
Он вздохнул, провёл ладонью по лицу.
— Всё одно жаль докторишку, жаль, что так сдох…
— Вы же не считаете меня убийцей? — воскликнула Женя, держа в руке нож, клинок которого блестел кровью.
В её голосе звучало отчаяние и какая-то невиданная отрешённость, как будто она сама удивлялась тому, что сделала. — Я сделала это ради всех нас. Но… будто не я была… Не я… Будто переродилась. Но разве это плохо? Когда за нами идет смерть. Разве плохо быть сейчас сильной? Ну? Почему вы молчите?
Она смотрелась устрашающе: глаза горели, все тело, как натянутая струна, руки чуть дрожат от напряжения.
— Нет, конечно, нет, — выдавил Сергеич, голос проскрипел неуверенно. Он не отводил взгляда, но в его лице не было осуждения. — Опусти нож. Всё нормально. Успокойся. Мы за тебя. Ты не думай.
Женя хмыкнула — грубый, короткий звук, который мог означать и облегчение, и усталость. Она опустила руку, осторожно провела лезвием по одежде мёртвого, вытерла клинок, а потом присела у ручья, отмыла браслет от крови. В её ладонях он выглядел чужим и тяжелым.
— Мой муж знал о наших планах, — сказала она тихо, глядя на браслет так, будто видела в нём весь этот механизм предательства. — Умолял оставить его в живых, клялся, что ничего никому не расскажет. Но я его знаю слишком хорошо. Он… вообще-то всегда поступал по выгоде. Если шкура на кону — продаст кого угодно, даже мать родную.
Она замолчала, как будто вспоминая старую, неприятную картинку, но сразу же отмахнулась:
— Впрочем, это совсем другая история, — добавила Женя ровно. — Вам она не интересна.
Я взглянул по очереди на каждого. В лицах собрались разные оттенки реакции: усталость, отвращение, но и понимание, тяжёлая солидарность тех, кто через многое прошёл.
— Всё нормально, Женя, — сказал я наконец. — Мы на твоей стороне.
Молчание держалось несколько секунд. Каждый думал своё, и всё же никто вслух не осуждал. Невысказанная мысль висела над нами: чтобы сделать это — тоже нужно было решиться. Никто, кроме неё, не решился, вот она и взяла этот шаг на себя. Был ли он так необходим неизбежен, теперь судить уж поздно.
— Ну что, босс, — спросил Ворон меня, нарушая паузу. — Какие планы?
— Пока у нас есть силы, и голод нас ещё не сломал, — сказал я, — нужно выдвигаться. Лучше прямо сейчас. В поселок врага… Можем проголосовать, если хотите.
— К чёрту голосование! — воскликнул Ворон, хватаясь за кол, и в этом крике была вся его бесхитростная решимость. — Пойдём и надерём этим ублюдкам задницы!
* * *
Линда стояла на крыльце домика, держа в руках кружку с кофе. Утренняя сырость висела в воздухе, серое небо нависало над лагерем, и ветер гнал клочья тумана между бараков. Телефон у нее в кармане завибрировал. Она вытащила его и провела пальцем по экрану.
— Доброе утро, Инженер, — произнесла она ровно.
— А доброе ли оно, дорогая Линда? — в голосе слышалось раздражение. — Я не могу дозвониться до Дока. Геолокация показывает, что он в лагере.
Внутри у неё кольнуло: черт, надо было разбить его телефон сразу. Она машинально сунула руку в карман, вытащила аппарат Дока, повертела в ладони, прикидывая, куда бы его швырнуть, хотя, конечно, понимала — поздно, поздно. Следы уже остались.
— Док?.. — она сделала паузу и фыркнула. — Да он забухал. Нажрался, как свинья, полез в компьютер. Файлы испортил, что-то там натыкал, уверял, что лучше меня знает, как шоу вести. В итоге трансляция накрылась, всё по его вине.
— Откуда ты знаешь, что она накрылась? — голос Инженера стал холоднее.
— Ты же поэтому мне и звонишь? Я тоже не вчера родилась, — ответила Линда. — Вижу: сигнала нет.
На том конце повисла короткая пауза. Потом сухо прозвучало:
— Да. Трансляция прервалась. Инвесторы очень недовольны. Эти жирные, закормленные иностранные твари уже сказали мне, что с русскими вообще лучше дел не иметь.
— Знаешь что? — Линда прищурилась. — Пошли их к черту. Ты всё равно найдёшь, куда применить свой препарат и свои наработки. И без их кошельков.
— Пошлю, Линда, когда придет время. Это я всегда успею, — произнёс Инженер. — Это бизнес. И все риски в нём просчитаны. Сейчас главное — найти Дока. Приведи его в чувство.
Собеседница Инженера поморщилась.
— Будет сделано, — кивнула она, хотя он этого не видел.
— И ещё… — голос его
