усмехается и уходит.
С утра внезапно просыпаюсь от звука открывающейся двери и дребезжащей телеги с завтраком.
— Сколько времени? — сквозь полуприкрытые веки спрашиваю у соседей.
— Восемь, — весело отвечает рыжая девушка. — Завтракать будешь?
— Ага.
Чувствую себя страшно голодной. Сажусь на кровати, опираясь на одеревеневшую руку, в которую всю ночь что-то лилось.
В палате нас пятеро. За столом сидят трое, одна осталась лежать, отвернувшись лицом к стене. Как позже узнаю, она потеряла ребёнка, и просто пытается справиться с ситуацией, что довольно-таки сложно на дородовом отделении в палате со всё ещё беременными соседками. Почему не переведут таких бедняжек в отдельную комнату? Это что, особый вид садизма?
У каждой из нас свои проблемы: у меня вот токсикоз, у кого-то давление, у рыжей улыбчивой девушки отёки.
— У меня, блин, не ноги, а копытца поросёнка, — весело резюмирует.
— Хорошо, что хоть кто-то умеет иронизировать над своим состоянием.
— Да я здесь уже шестой раз, — гладит живот, срок у неё приличный, — меня уже все в отделении знают. Как домой сюда езжу. Вернее, на дачу. Отдыхаю от своих.
На завтрак я набрасываюсь. Думала кусок в горло не полезет, но проснулся дикий аппетит. Это ведь хороший знак, да? Овсяная каша на воде кажется мне удивительно вкусной, а простой батон с маслом чуть ли не нежнейшим пирожным. Девушки угощают печеньем и яблоками, так что я, не моргнув и глазом, закидываю еду в себя. Потом мучаюсь совестью, как бы не навредить страдавшему прошлые сутки желудку.
Дверь распахивается, в палату заглядывает пожилая женщина.
— Кто Семёнова?
— Я? — взмахиваю рукой.
— А почему вопросительно? — начинает улыбаться, а потом подзывает к себе.
Когда подхожу, протягивает мобильный телефон. Мой… а это значит… Это значит, что Глеб рядом.
По спине пробегает озноб.
Никаких ведь шансов нет, что он не узнал о моей беременности, приехав в роддом?
Я ведь сама собиралась сказать, а теперь лишилась такой возможности.
Какая у него реакция? Что он думает?
Вчера вон в связи с Генной обвинял, не напрямую, но намекал. Вдруг скажет, что ребёнок не от него? Да нет, Глеб не станет.
Или станет?
Я ведь мужа своего совсем не знаю.
Сердце стучит быстрее, стоит вспомнить про маленькую девочку. В суете последних суток я как-то подзабыла про этот небольшой нюанс.
Ведь так и не придумала, как завести о внебрачном ребёнке разговор, не сдав
Лику. Так что придётся её упомянуть. Глеб не станет её увольнять, если что, вступлюсь сама.
— Твой просил сразу ему позвонить, — хлопает меня по руке женщина.
— Я почему-то в этом и не сомневалась, — бормочу, думая, где найти спокойное место, чтобы поговорить с Глебом.
Выхожу в коридор. Он длинный, с поворотом. Двери палат приоткрыты. Сюда доносятся голоса и стук ложек о тарелки. Скоро начнётся обход. Бросаю взгляд на пост, где на стойке лежит стопка карт для врачей.
Иду по коридору, осматриваюсь, за поворотом обнаруживаю боковой проход, заканчивающийся окном. Возле него кушетка на двоих. Присаживаюсь и долго смотрю на чёрный экран, прежде чем разблокировать телефон и дать дозвон мужу.
Глава 18
Долго не дышу, зная, что Глеб ответит сразу, и точно: на первом же гудке поднимает трубку.
— Милая моя Мила, как ты? — начинает очень ласково, и я выдыхаю.
А чего ожидала? Ругани и упрёков, подозрительных обвинений? Это же Глеб.
Тот самый Глеб, что завёл семью на стороне, — подначивает внутренний голос.
— Мне надо с тобой поговорить, — выпаливаю на одном дыхании и добавляю: — Очень серьёзно.
— Да я уж понял.
— Нет, ты не понял, — выдаю и осознаю, как грубо это звучит. — Прости, я… я в растерянности, — признаюсь.
— А я то в какой растерянности, — бормочет он, потом более строго: — Ты хоть представляешь, что я пережил, когда мы с Сашкой приехали в ладожскую больницу, а тебя там не оказалось?
Сглатываю и молчу.
— Ну и видок у меня, наверное, был, — продолжает Глеб, — когда мне сообщили, что тебя увезли в роддом в Волхов.
— Прости, я хотела тебе сказать.
— Наверное, в тот самый момент, когда собрала вещи и Сашку и уехала в родительскую квартиру, — как бы размышляя, произносит мой муж. — Ладно, Мил, это уже дело десятое и двадцатое. Я только об одном сожалею, что не могу тебя сейчас обнять и сказать спасибо, что во второй раз собираешься сделать меня счастливым отцом.
Во второй? Может, в третий? — хихикает противный голосок в моей голове.
— К тебе не пускают. Тут какой-то карантин по гриппу, внезапно… и посещения запрещены. Когда касса откроется, тебя переведут в платную палату, но нас с Сашкой всё равно не пустят. Придётся подождать пять дней, может, четыре, если договорюсь.
— Не надо меня в платную.
Думаю, что в «одиночке» сойду с ума от мыслей. Здесь с девушками хоть будет возможность поговорить. Этим и мотивирую свой отказ для Глеба.
— Хоть какая-то компания.
— Как скажешь, милая.
— А вы с Сашей где будете? Как она?
— Мы в «Старом Волхове» номер сняли. Сегодня в Ладогу обратно мотнёмся. Я соберу все вещи, потому что после больницы ты едешь домой. Домой в Питер. И это не обсуждается.
Молчу. Вдали громыхает тележка, перевозящая завтрак, видимо, собирают посуду, кто-то проносится по основному коридору, мелькая быстрой тенью.
— И… как ты вообще? — уточняет Глеб. — Всё ещё тошнит?
— Нет, я уже в порядке.
— Даже не подумал, что это может быть… токсикоз. С Сашей у тебя такого не было.
— Не было, — соглашаюсь, сама до сих пор до конца не понимая, это действительно из-за беременности тошнило или больше от нервов.
Возможно, наложилось одно на другое.
— Хотел бы я тебя увидеть.
— Я у окна на первом этаже, — говорю зачем-то.
— Опиши, что за ним?
Смотрю через стекло на унылый пейзаж.
— Кусты. Труба какая-то заводская ещё, вроде, виднеется. Скамейка. Тут типа… палисадник больничный, — говорю невзрачным тоном, а Глеб повторяет «так-так».
Когда через несколько секунд его фигура возникает по ту сторону стекла, я от неожиданности вздрагиваю, вдавливаясь в спинку диванчика.
Небритый и не выспавшийся он стоит и смотрит на меня, прижимая телефон к уху. Сколько дней он нормально не спал? Примчался же в Ладогу из Питера. А до этого? Когда мы уехали? О чём думал?
— Открой окно, — произносит с небольшой улыбкой.
— Я не смогу, — оцениваю огромную раму и нестандартную ручку.
— Ты даже не попробуешь?
Это он так меня подначивает, и я решительно встаю, откладываю телефон в сторону, забираюсь на широкий подоконник на колени и с трудом,
