в голове.
Но вода текла сквозь губы, наполняя рот. Он стал захлёбываться. Сильно и натужно закашлявшись, он всё же сумел открыть один глаз, но тут же в него попала вода. Самое приятное для него заключалось в том, что вода прошла в горло, чудом минуя плотную заслонку языка. Желудок ощутимо наполнялся увесистой прохладой, но долго не мог погасить свой жар и утолить жажду во всём теле, словно существовал сам по себе.
Лишь через два дня, когда они пришли в себя окончательно и могли с трудом, но говорить, они узнали, что находятся в Кяте – главном городе персидской сатрапии Хорезм.
Ещё через день их руки и ноги заковали в цепи. С этой поры потянулись долгие годы рабства. Первые восемь лет они с множеством таких же невольников работали за городскими стенами, выкапывая глубокие и протяжённые каналы от реки Окс по всей хорезмийской земле. Им также приходилось возводить многочисленные дамбы, прорывать арыки, строить мосты и укреплять берега.
Однажды, на шестой год такой жизни, при весеннем разливе, когда в подготовленном котловане ещё находились люди, от бурного паводка, не выдержав сильнейшего натиска потока, прорвалась недавно возведённая дамба, и тут же, сметая всё на своём пути, холодная вода мгновенно поглотила рабов. В этот день из тринадцати пленённых греков в живых остались лишь трое: Бронт, Рупилий и Форкис. Остальные морские души нашли свою погибель в речной пучине за тысячи стадий от родных земель и морей.
На следующие четыре долгих года, освобождённые от оков, они, как наиболее терпеливые, уравновешенные и не опасные для общества, были переведены в город на лёгкие работы, где каждый день с раннего утра и до позднего вечера под присмотром охраны очищали уличные арыки. После поистине нечеловеческих условий и невыносимых трудов эти занятия были для них настоящим подарком судьбы.
Владея персидским языком, они вскоре довольно сносно стали знать и некоторые другие.
Форкису несколько раз выпадала честь расчищать красивые фонтаны во внутреннем дворе дворца правителя Хорезма сатрапа Ардавы, где ему доводилось издали украдкой созерцать этого полубога. Прежде чем ввести рабов на территорию двора, их вновь заковывали в цепи. Это была единственная неприятная процедура.
Так проходили дни, сливаясь в годы.
Именно там Форкис познакомился с довольно интересным человеком, таким же, как и он, рабом, но почему-то, несмотря на недавнее пленение, допущенным к этому почётному труду. Из коротких бесед с ним Форкис узнал, что его род происходит из земли Кармании, персидской сатрапии, находящейся далеко на юге, и что имя его Фардас. Как он попал сюда и почему к нему было такое снисходительное отношение, Форкис не знал. Сам же карманиец на эту тему ничего не говорил.
Обитали греки совместно с остальными сорока рабами в небольшом помещении, расположенном на окраине города.
Здесь же, недалеко от них, за высокой каменной стеной находились казармы военных, чья численность не на шутку удивляла их. Невольники часто видели, как те под покровом ночи целыми сотнями покидали свои расположения и по прошествии нескольких дней, также ночами, шумно возвращались, сопровождая захваченные караваны.
Поначалу греки не могли понять происходящего, ведь сатрап Хорезма был подданным персидского царя, и караваны тоже были персидскими, но, прожив здесь достаточно длительный срок, они разобрались в этих хитросплетениях.
Всё было гораздо проще, нежели казалось прежде. То, что творили военные люди, исходило от самого Ардавы, с его высочайшего негласного одобрения. Местные купцы, действуя от его имени в дальних восточных странах, получали огромные прибыли за товары, совершенно не принадлежащие ни им, ни повелителю Хорезма, после чего вновь наживались, но уже на западе, возвращаясь оттуда и щедро пополняя его личную сокровищницу. При этом во избежание скандального разоблачения и немилости царя царей, властителя всей Персии, они полностью заменяли сопровождение караванов своими людьми, не беря в плен и не оставляя в живых ни одного свидетеля творимых ими безобразий.
Справедливости ради следовало отметить, что такие их невиданные и неслыханные дерзновенные своеволие и самоуправство происходили не всегда, и многим иноземным караванам удавалось благополучно миновать хорезмийские земли.
Однажды, ещё задолго до того, как в зимнюю пору среди невольников появился странный человек по имени Фардас, до них донеслись слухи о разорении кочевыми сакскими племенами соседней сатрапии Бактрии. И вновь грекам было непонятно, почему же Хорезм не вступился за единодержавников, а молча, словно ничего не произошло, воспринял такое дерзкое свершение дикарей.
Но с той самой поры в главном городе стало неспокойно. Всё реже стали доноситься звуки веселья из воинских казарм, и всё чаще и надолго они покидали свой стан. Затевалось что-то серьёзное.
Обычно молчаливый Фардас в один из вечеров обмолвился о гонце, спешно прибывшем во дворец из сатрапии Согдианы, но больше он ничего о нём не знал. Вскоре этот визит стал понятен.
Правитель Хорезма в окружении свиты и в сопровождении личной гвардии двинулся навестить соседнюю Согдиану. Накануне в ночь все войска покинули городские стены, оставив в нём лишь небольшой гарнизон. Рабов с этого дня из помещения не выводили.
– Послушай, что я хочу сказать тебе, Бронт. Это очень важно, – Форкис шёпотом обратился к старшему товарищу, тихо придвинувшись к нему на лежанке. – Самое подходящее время для нас наступило. Думаю, мы можем сбежать отсюда навсегда. Нужно убрать охрану. Это не составит большого труда. На днях я присмотрел одно местечко, недалеко от этой казармы, где можно разжиться лошадьми. Что думаешь?
– Ну ты и сказал! С чего это ты вдруг всполошился? Надо же, ты такое придумал, что прямо дух захватывает! Ложись и спи, – недовольно буркнул тот, поворачиваясь к нему.
– Время подходящее. Вот чего. Война. Все ушли в поход. Мы вроде как и не нужны никому теперь, – объяснял Форкис.
– А дальше что? Куда подадимся? Забыл уже, как все мы сюда попали? Или ты по рытью канав соскучился? А может, ты и у кочевников в неволе побывать хочешь? – Бронт резонно остужал пыл собеседника.
– Ты что, собрался до самой старости быть рабом? Не понимаю я тебя. Ведь столько лет мы мечтали о побеге отсюда, и вот на тебе – он ударился в воспоминания. Тут жизнь, может быть, только начинается у него, а он даже слушать ничего не хочет, – искренне возмутился Форкис.
– Это для тебя она начинается. Тебе и тридцати лет нет. Сравнил тоже. Куда я такой? Вон с Рупилием и убегай, если он согласится, – откидываясь на спину, произнёс старый воин.
– При чём тут годы? Ты что, не хочешь увидеть родную землю? Старый он
