— такой медведь тяжелее мужика в пять раз, и если придавит — смерть неминуема. Вспомнил про яства в кармане, которые так и не попробовал, со злостью посмотрел на приближающегося хищника, прицелился и выстрелил. Медведь зарычал и повалился, Тихон опустил ружье и мысленно прикинул расстояние, которое разделило его со смертью — медведь лежал в пяти метрах от концов лыж. «И все же я настоящий сибиряк», — подумал Тихон и первый раз за день улыбнулся.
Придя домой, Тихон запер дверь, растопил печь, положил в шкаф коробки с табаком, достал из кармана две блестящие палочки, положил на стол и стал разглядывать. Обертка, похоже, была сделана из глянцевой бумаги, на ней были маленькие рисунки и надписи на непонятном языке. Тихон осторожно снял бумажку с одной из палочек и подумал, что обязательно повесит на стенку, как картину. После бумажной была вторая обертка, сделанная из фольги, сибиряк развернул ее и увидел сами яства — десять маленьких белых комочков. Тихон сгреб их все и отправил в рот.
Яства оказались похожи по твердости на резину, но были такими сладкими и пахучими, что на душе сделалось удивительно хорошо.
«Все же эти иностранцы молодцы, — подумал Тихон. — Они умеют делать человека счастливым, хоть сами и странные. Вообще — какая разница, сибиряк ты или с запада — все мы братья, все равно по одной земле ходим...»
Тихон подошел к шкафу и первый раз за долгое время посмотрел в зеркало. Несмотря на черную блестящую кожу и вечно грустные карие миндалевидные глаза лицо у него сегодня просто светилось от счастья. Он снова улыбнулся белоснежной широкой улыбкой, снял шапку, пригладил кудрявые черные волосы и сел обратно за стол.
Яркие лучи света ударили в окно. Тихон от неожиданности проглотил яства и пошел во двор посмотреть, откуда исходит свет.
Во дворе стояла большая летающая тарелка, свет шел изнутри, пробиваясь через тонкий, словно бумажный корпус. Снежинки падали и таяли на белой поверхности. Тихон замер у двери и молча смотрел, как плавно опускается сверкающий трап, как три маленьких сине-зеленых существа выходят из энело и медленно, покачиваясь, идут в его сторону. Страха, как в тот раз, не было, вся картина несла покой и умиротворенность, и Тихон подумал: «Какая разница, люди — не люди. Белые, черные или зеленые — у всех у нас Разум есть, все мы в одном Космосе вращаемся».
И не важно, что там думают про инопланетян иностранцы, когда-нибудь они все поймут, как понял сейчас Тихон...
Верхними конечностями средний, самый крупный из инопланетян, держал нечто большое и черное, он подошел к онемевшему сибиряку, протянул это нечто и сказал бесцветным, спокойным голосом:
— На, Тихон... Возьми свои зимние валенки.
МАЙК ГЕЛПРИН, МАРИНА ЯСИНСКАЯ
Восемнадцать пуль в голову
Рассказ
1.1976. Костя
Опаздывать на работу — занятие пренеприятное. А с учётом того, что опоздание чревато вполне определёнными последствиями, — вдвойне. Наиважнейшее из них — обязательный затяжной монолог о значении трудовой дисциплины в исполнении завлаба товарища Шишкина. Перспектива выслушивать кретинские откровения Шишкина настолько отвратительна, что с ней может сравниться разве что перспектива потери лабораторией переходящего Красного знамени. Того самого, которое припёрто к стене столом старшего научного сотрудника товарища Колбанёва и упирается древком в подрамник портрета Бровастого Лёньки. Потеря красного переходящего стала бы локальной катастрофой для всего состава лаборатории и для меня в частности. Для состава потому, что означала бы снятие прогрессивки, а для меня ещё и потому, что Ленка, когда мы запирались в лаборатории после работы, предпочитала именно на нём.
— ...мы советскую власть, — смеялась Ленка, цепляя стянутые с точёных ножек колготки на траверсу макета опоры электропередач. — В буквальном смысле, Костик, заметь.
В этот раз я едва не опоздал. То был первый день после проведённого на природе недельного отпуска, домой я вернулся в воскресенье заполночь — ив результате элементарно проспал. Без пяти девять я выскочил из метро на «Маяковской», скаковой лошадью преодолел площадь Восстания, рысью пронёсся по Гончарной и на подходе к Полтавской перешёл в галоп. В результате я ввалился в дверь с латунной табличкой «НИИ Энергосетьпроект» под последние истошные трели звонка. Промчавшись мимо рыжей дуры-вахтёрши, я взлетел по парадной лестнице на второй этаж и, наконец, отдуваясь, вломился в родные пенаты.
Сотрудники были на местах. Пять голов слаженно повернулись ко мне. Пять пар глаз вскользь мазнули меня по лицу взглядами, и четыре из них мгновенно ушли в сторону. Последний, однако, задержался — подперев лохматыми кулаками внушительный двойной подбородок на мучнистой толстомясой ряшке, на меня вдумчиво глядел заведующий лабораторией товарищ В. В. Шишкин.
— 3-здравствуйте, — запинаясь и пытаясь унять дыхание, проговорил я.
Оваций приветствие не вызвало, сотрудники отделались нестройным бурчанием. Мне хватило ума понять, что со мной что-то не в порядке, и теперь я мучительно пытался сообразить, что именно.
— Вы, Константин Алексеевич, о трудовой дисциплине что-нибудь слыхали? — елейным дискантом выдал свою первую коронку Шишкин. — Соблюдать которую положено не только у нас на предприятии, а повсеместно. Вы, видимо, полагаете, что вас лично это не касается, не так ли? Что на работу можно являться, когда вам заблагорассудится. А когда нет, то можно и не являться.
— Вадим Вадимыч, — наконец, отдышавшись и с трудом сдержав отчаянное желание послать старого осла в область первичных половых признаков, ответил я. — Вы, вероятно, забыли, что всю предыдущую неделю я был в отпуске.
— А вчера вы тоже были в отпуске, Константин Алексеевич?
— Вадим Вадимыч, вчера было воскресенье. По воскресеньям мы, слава труду, пока не работаем.
— Вот как, воскресенье, — саркастически захихикал Шишкин, оторвал от меня взгляд и окинул им сотрудников, приглашая присоединиться к веселью. — Константин Алексеевич живёт по особому календарю. В котором воскресенье продолжается аж двое суток.
Рассмеялся, впрочем, по-поросячьи подвизгивая, лишь подхалим Колбанёв. Саня Грушин посмотрел на меня сочувственно, долговязый Голдберг нацепил выражение отрешённости на носато-губато-небритую физиономию, а Ленка — та вообще повернулась спиной.
— Постойте, — пролепетал я. Нарочитое Ленкино неодобрение вышибло почву из-под ног — я растерялся. — Как это двое суток? Вы меня разыгрываете?
— Вы не лотерейный билет, — проявил остроумие Колбанёв. — Сегодня вторник, молодой человек. Знаете, что это означает? — спросил он глубокомысленно и тут же выдал гениальный в своей простоте ответ: — Что вчера был понедельник.
