запретил КГБ. Василич отложил балалайку и в упор посмотрел на Тихона, сделав удивленное лицо:
— Ты что, Тихон, забыл, что ли? Сажают теперь за прогрессивный металл. Велят только народные песни играть. Или про медведей. Балалайки велено зарегистрировать, и ежели кто из КГБ услышит, что не то мы на них играем, — сразу в лагеря. Садись давай, пей!
Тихон присел на косоногий стул и угрюмо посмотрел на бутылку водки.
— Ну что, кстати, сходил вчера на медведя?
Василич кивнул и указал рукой на свежевыделанную шкуру, висящую над печкой.
— С чего, ты думаешь, я веселюсь и на балалайке играю? Сытый потому что. Ты мне лучше скажи, что тебя на работе не было сегодня? Начальство сказало, что это безобразие.
Тихон показал на уши:
— Уши я давеча отморозил. Шапку мою на медведя надевали, нельзя, говорят, без ушанки за приборы садить.
— Это оно верно, — кивнул Василич и протянул бутылку Тихону. — Без ушанки нельзя. А уши твои мы сейчас вылечим. Только водка заканчивается, ты допивай пока что есть, а я к Вове схожу, у него всегда полный шкаф.
Василич надел шубу, взял двустволку и лыжи с палками, у двери остановился и сказал сурово:
— Балалайку не трогай! Я ее вчера на себя записал, без письменного разрешения дать не моту.
Тихон кивнул и взял бутылку в руки. Посмотрел на этикетку:
«ВОДКА ПРОСТАЯ, 40%. ОДОБРЕНО МИНЗДРАВОМ СИБИРИ»
7. Инопланетяне
— Такое сегодня, мужики, на работе было! — сказал пьяным голосом Вова. До этого все трое пили молча. Остались четыре бутылки из пятнадцати.
— Мне-то что ты рассказываешь, я ж сегодня был... — сказал Василич. — Вон, ему говори.
Вова повернулся к Тихону:
— С утра мы... двор от мутантов всей станцией прибирали, а к обеду пришли к нам эти... в фуражках. Говорят, из лагеря они, и спрашивают, не видали ли где десять заключенных и майора ихнего с пистолетом?
Тихон смутно помнил, что вчера действительно приходил кто-то из лагеря, но все вчерашние воспоминания затмила новость об интуристах, и поэтому он спросил:
— А... и куда они делись?
— А мне откуда знать? — ответил вопросом на вопрос Вова. — Я их вчера вообще не видел. Это ты их к блоку реакторному водил.
Василич грохнул очередной допитой бутылкой об стол и, отстранив Вову, сказал Тихону:
— Не, ты, это, не бойся. Ты тут не при чем, они сами виноваты. Мутанты в подвалах шум с выстрелами услышали, подумали, расстреливать начинают, вот и взбунтовались. А эти, в фуражках, говорят сегодня, что зря мы мутантов расстреливали. Они, говорят, тоже люди, хоть и в подвалах сидят. Жалеть их надо, говорят, не виноваты они, что радиация.
— Мужиков простых они расстреливают, а мутантов им, видите ли, жалко,—добавил Вова.
— Ну вот и дожалелись! — сказал Тихон сурово. — Съели мутанты майора ихнего и заключенных тоже.
— Да нет же, говорю! — рявкнул Василич. — Вот, скажем, если бы и съели;— тогда бы фуражку-то оставили! И шинель тоже, так ведь?
— Съели бы, — возразил Тихон. — С голодухи все можно, даже шерстяное.
— А пистолет металлический? — вмешался Вова. — Тоже, скажешь, проглотили? Нет, тут точно мутанты не при чем. Зэки с майором в реактор упали и сварились там заживо!
Василич покачал головой и погрозил пальцем:
— Нет, это ты неправду говоришь. Инопланетяне их под шумок забрали, для опытов! Точно, на энело увезли! Федор Степаныч так сказал, Иваныч наш тоже так думает.
Тихон нахмурился.
— Так говорили же, что про инопланетян Никанор придумал спьяну? Не прилетал никто, говорят.
Вова кивнул и взял следующую бутылку.
— Вот-вот, и я говорю, не прилетал. Придумали они все. Пить не умеют.
Лицо у Василича стало еще краснее от злости, а Тихону подумалось, что сейчас они подерутся. Драки ему не хотелось, и он сказал, поднимаясь:
— До ветру схожу.
— Я тебе сейчас кулачком-то по роже и настучу! Тоже мне! — рявкнул Василич на Вову, резко поднимаясь со стула. Концовку тирады Тихон не услышал, потому что вышел из избы.
Дорожка к туалету была заметена снегом, а лыжи надевать не хотелось, поэтому мужик решил идти через сугробы как был, в валенках. На третьем шаге его резко качнуло в сторону, и он упал на спину. Тихон некоторое время смотрел на ночное небо—оно было безоблачным, звезды светили ярко, складываясь в завораживающие геометрические фигуры. Внезапно потянуло на философию, и подумалось, что у звезд тоже есть свои начальники и подчиненные, заключенные и майоры-надсмотрщики. Как же они без шапок и ружей там, в ледяной прохладе космоса, висят? Светят еще зачем-то, и какая польза от света этого? Солнце светит — так хоть день от ночи отличить можно, если не зима, а тут—никакой пользы. Говорят, правда, ракеты наводить по звездам научились, — и то славно, но тоже вон — посадят нечаянно медведя без шапки за красную кнопку, как тогда, а потом — звезды, не звезды, все равно Восточное Самоа не вернуть...
Туг Тихон вспомнил про физиологическую потребность и хотел уже подняться и продолжить нелегкий путь к туалету, как вдруг его внимание привлекла одна большая звезда. С самого начала она показалась мужику неприлично крупной на фоне более мелких светящихся точек, а тут она и вовсе начала двигаться из стороны в сторону, как огонек у папиросы, и при этом неуклонно расти в размерах. Неужели это...
«Ну нафиг... — подумал мгновенно протрезвевший Тихон, отчаянно пытаясь подняться. — Я же не как Никанор — пить умею, вроде бы... Что ж они, и мне кажутся?»
Тем временем точка окончательно превратилась в светящийся диск, энело летело на мужика прямо сверху, иногда отклоняясь от маршрута и кружась. Когда до земли оставалось каких-нибудь сто—сто пятьдесят метров, диск замедлил движение и выпустил лучи.
Тихон уже перестал пытаться встать, он просто неподвижно лежал в сугробе с широко открытыми глазами. Лучи прошлись прямо по лицу, стало страшно, и мужик заорал, но энело медленно поплыло влево, в сторону улицы. Через несколько секунд Тихон услышал медвежий рев, и увидел, как к светящемуся диску по воздуху поднимается большой бурый медведь. Он, по-видимому, просто гулял по улице, и инопланетяне забрали беднягу для опытов, подумалось Тихону, и мужик снова закричал, испугавшись, что следующим заберут его.
Скрипнула дверца избы, и послышался хруст снега
