– Что значит, «если он человек добросовестный»?
– Ни один честный скотовод не выставит трусливого быка на продажу как бойцового.
– А если бык не отказывается от дальнейшей атаки, получив рану? Что происходит с ним дальше?
– Иногда даже бык-двухлеток бывает достаточно силен, чтобы опрокинуть лошадь вместе с пикадором. Такое происходит нечасто, но если все-таки происходит, то подручные, которые ждут наготове, отвлекают быка, размахивая перед ним своими пелеринами. Эта ситуация неудачная, потому что быку не годится видеть пелерину раньше времени. Неудачным считается, даже если бык просто сделал более одного нападения на пикадора. По правилам бык-двухлеток не должен получать больше одного удара пикой. Если на испытании в него придется вонзить ее дважды или трижды, это означает, что на арене с ним будет не просто сладить: он не примет достаточно ударов. По большей части принято поставлять для корриды быков с хорошей родословной. Видите ли, сеньорита, бык – животное отнюдь не глупое, как это может показаться человеку неискушенному. Вот почему так опасен тот, который убил матадора Госу Гуэрто. Без сомнения, он успел понять, что должен направлять свое внимание на матадора, а не на его пелерину. Снова оказавшись на арене, он вполне способен без всякого промедления наброситься на человека.
– Разве это не значит, что бой быков должен стать более честным по отношению к несчастным животным? Вы не находите, что быки должны иметь возможность защищать свою жизнь? И потом, зачем пикадоры колют их? Чтобы помучить?
– Не могу не заметить, сеньорита, что мне доставляет большое удовольствие посвящать в таинства корриды столь прекрасную ученицу.
– Прошу вас, называйте меня просто Эмбер, – предложила она, думая о том, как чудесно иметь друга, тем более такого.
– В таком случае зовите меня просто Арманд, – тотчас откликнулся он и продолжал: – Позвольте мне кое-что объяснить. Пикадоры вонзают пику не наугад, а в определенную часть загривка. Это расслабляет мышцы быка и тем самым уменьшает его силу, заставляет опускать голову и подставляться под удар мулеты матадора. Если шейные мышцы быка работают в полную силу, то, стоит матадору приблизиться, животное с легкостью распорет ему живот. Такое случается достаточно часто, стоит только недооценить число ударов, которое требуется, чтобы ослабить быка. Бандерильи служат той же цели – их колючки еще больше высасывают силу животного… впрочем, ненамного, скорее это игрушки, разжигающие страсти толпы. Скоро вы узнаете, с каким уважением, даже почтением, относятся на корриде к быку. – Арманд, всерьез увлеченный объяснением, переведя дух, спросил: – Надеюсь, я достаточно заинтересовал вас? Хотели бы вы завтра своими глазами увидеть бой быков? Для меня будет особой честью выступать, если я увижу вас в числе зрителей.
– Я не знаю… я как-то не думала…
Эмбер не знала, что сказать. С одной стороны, коррида по-прежнему казалась ей жестоким зрелищем, принимать участие в котором ей ничуть не улыбалось. С другой стороны, не хотелось обижать Арманда отказом. Эмбер также отдавала себе отчет в том, как отнесется Валдис к ее нежеланию сопровождать его на бой быков.
Возможно, думала она, в корриде что-то есть, раз уж красивый и умный молодой человек выбрал это занятие делом своей жизни. По мере беседы между ним и ею крепло понимание – словно все сильнее разгоралось некое ровное и мягкое свечение, невидимое глазу. Отказ мог нарушить возникшую гармонию… и как же это было бы жаль!
Эмбер ощутила прикосновение и вздрогнула от неожиданности. Она повернулась и встретилась взглядом с Армандом. Их взгляды оставались прикованными друг к другу так долго, что ей начало казаться, будто глаза его заглядывают прямо ей в душу.
– Пенорожденная, – прошептал он. – С этой минуты я стану называть тебя только так. В лунном свете твои волосы похожи на серебряную пену, из которой родилась прекрасная Афродита. Ты похожа на лунный луч, на серебристый туман, на мерцающую звезду… моя пенорожденная…
Арманд придвинулся ближе, так, что губы его почти коснулись щеки Эмбер, и та ощутила тепло его дыхания.
– Скажи, что будешь завтра на корриде! Я хочу знать, что ты где-то близко от меня, что ты смотришь на меня. Что-то происходит между нами… что-то, что может расцвести, как цветок, а может увянуть. Я хочу, чтобы цветок расцвел. Если завтра ты будешь на бое быков, для меня станут сиять сразу два солнца, знай это, моя пенорожденная. В Мексике есть поверье, что матадор находится под покровительством солнца. Если у меня будет сразу два солнца, мне не будет равных на арене. И еще ты всегда, всегда останешься для меня пенорожденной, прекраснейшей женщиной в мире. Скажи же, что придешь… ради меня!
Все это было так нереально, так похоже на сказку, что Эмбер была совершенно заворожена. Никто никогда не говорил с ней так… она даже не думала, что можно так говорить. Мужские губы были настолько близко, что она чувствовала их тепло. Как она жаждала поцелуя! Как хотела, чтобы этот человек, час назад еще незнакомый, стиснул ее в объятиях, чтобы он выпил ее, как вино! Она почувствовала в себе знакомое нетерпение, почувствовала потребность забыться в мужских объятиях, но могла только смотреть на Арманда расширенными глазами, не произнося ни слова, не шевелясь.
Гневный возглас вдребезги разбил хрупкий и драгоценный момент. Оба разом отскочили друг от друга. К ним спешила женская фигура. Черты лица женщины были настолько искажены яростью, что Эмбер не сразу узнала в ней Маретту.
Та направлялась прямо к ней. Руки ее были вытянуты, пальцы скрючены, напоминая кошачьи когти. Арманд вовремя перехватил разъяренную фурию и оттащил в сторону, крикнув что-то по-испански. Маретта начала вырываться, шипя и извиваясь, выкрикивая в ответ невнятные угрозы и обвинения. Ее полубезумный взгляд ни на секунду не отрывался от лица Эмбер.
– Что с ней такое, Арманд? – испуганно спросила Эмбер, делая робкий шаг в их сторону. – Почему она в таком состоянии?
– «Почему она в таком состоянии»? – передразнила Маретта голосом, едва похожим на человеческий. – Змея подколодная! На вид скромница, а сама только и думает, как бы у кого-нибудь отбить жениха! Попробуй только положить глаз на моего Арманда, и я убью тебя!
– Это нелепо и чересчур театрально, Маретта, – со вздохом перебил Арманд. – Когда это я был «твоим Армандом»? У тебя нет никакого права вмешиваться в мою личную жизнь.
– Нет, есть! Есть! Мы обручены друг с другом с самого детства! Скажи ей, что это так!
– Для тебя наше заочное обручение может быть чем угодно, а для меня это всего лишь нелепый обычай, следовать которому я не намерен. Я женюсь только по любви и никак иначе. И я говорил тебе это уже несчетное число раз. Не понимаю, как современная женщина может принимать всерьез такую ерунду, как обещание поженить детей, данное над их колыбельками!
