но узнаваемый.
— Больное?
— Помирает. Может, корни подгнили, может, ещё чего. Такие осыпаются без предупрежденья. Ветка упадёт, и не услышишь, покуда по башке не прилетит.
Он обошёл дерево по широкой дуге. Я обошёл ещё шире.
Для Тарека лес был палатой. Каждый ствол — пациент. Каждый след — запись в анамнезе. Он считывал информацию так же, как я считываю пульс: привычно, бегло, не задумываясь. Сухой помёт — значит, зверь ушёл давно. Мокрый — значит, рядом. Содранная кора на уровне плеча — скорее всего, метка территории. Тишина без птиц — жуткая опасность.
Разница между нами была в том, что я мог прочесть результаты анализа крови, а он мог прочесть лес. И сейчас, на его территории, я был студентом-первокурсником, которого привели в операционную посмотреть.
Первый час прошёл. Ноги гудели.
Икры горели. Левое бедро подёргивалось, пытаясь свести судорогой. Колени скрипели на подъёмах.
Я стиснул зубы и шёл. Тарек шагал впереди ровно, без усилия или одышки. Его тело заточено под это — часы движения по пересечённой местности, подъёмы через корни, спуски по склонам, покрытым мхом. Тело первого Круга, пусть и молодое. Четырнадцать лет, но мышцы сухие, жилистые, и дыхание не сбивается.
У меня же нулевой круг, шестнадцать процентов до Пробуждения Жил. Два месяца я варил зелья, скрёб черепки и медитировал у грядки. Руки стали ловкими, голова работала, а ноги остались ногами мальчишки, который до моего появления вообще едва двигался.
Я споткнулся о корень. Не упал — удержался копьём, но колено протестующе хрустнуло.
Тарек обернулся. Посмотрел на меня, на копьё, которым я подпирался, как тростью.
— Далёко ещё? — спросил у него.
— До Ручья? С полчаса, ежели напрямки, через ложбину. По тропе около часа.
— Через ложбину.
Тарек помолчал. Оценил мою походку, мокрую рубаху, руки, вцепившиеся в древко.
— Ладно.
Он свернул вправо, и тропа нырнула в ложбину с мягким грунтом. Идти стало легче — корней меньше, земля пружинит.
Минут через десять мальчишка заговорил — тихо, не поворачивая головы, будто сам с собой.
— Лекарь, а ты правда видишь, когда вода больная?
Я не сразу ответил — подбирал слова. Объяснить четырнадцатилетнему охотнику принцип витального резонанса? Бессмысленно. Да и не нужно.
— Чувствую. Не глазами.
Тарек кивнул. Шёл дальше.
— Отец тоже чует, — сказал он через минуту. — Только он зверя чует — запах, тропу, лёжку. Говорит, лес сам подсказывает, ежели слушать. Может, у тебя то же самое, только ты воду слушаешь, а не зверя.
Я подумал над этим. В его картине мира не было противоречия — охотник чувствует добычу, лекарь чувствует болезнь. Каждый слышит то, что ему нужно. Простая логика, которая не требовала объяснений про каналы, витальные сети и малые круги.
— Может, так и есть, — сказал я.
Он больше не спрашивал.
Мы прошли ещё двадцать минут. Ложбина постепенно поднималась, и сквозь кроны начал сочиться свет — не яркий, а рассеянный, молочный, но после полумрака тропы даже этот серый свет казался облегчением.
Впереди зашумела вода.
…
Сломанный Ручей я увидел раньше, чем дошёл до него — каменный уступ, расколотый надвое то ли молнией, то ли корнями, разорвавшими породу за столетия. Вода падала с полуметровой высоты и разбивалась на три рукава, расходящихся веером. Самый левый, тонкий, терялся в мшистых камнях. Средний огибал валун и уходил на юг. Правый, самый широкий, тёк на юго-восток, в ту сторону, куда я старался не думать.
Просвет в кронах открывал рассеянный серый свет. Мох на камнях здесь был зелёным, ярким, живым. Воздух пах влагой и чем-то свежим, хвойным.
Тарек скинул мешок, подошёл к верхнему рукаву. Зачерпнул ладонью, понюхал, попробовал. Потом набрал фляги, обе — свою и мою.
Я сел на камень у берега. Ноги дрожали. Четыре километра, может, чуть больше — для нормального тела не более, чем прогулка, а для моего — предел.
Расшнуровал правый ботинок, потянул мокрую обмотку. Стопа красная, на мизинце набухал волдырь. Левая нога не лучше: старый рубец на голени, с которым я очнулся в этом теле, тянул при каждом шаге.
Тарек поставил фляги рядом со мной и отошёл вверх по ручью. Присел у камня, стал осматривать берег. Следы. Всегда следы. Понял, что парень делает это автоматически, как я мою руки перед осмотром.
Стянул оба ботинка и опустил ступни в воду.
Холод обжёг, потом отпустил. Мышцы расслабились, боль в икрах притупилась. Я сидел и дышал, позволяя телу отдыхать, а голове работать.
Потом опустил ладони в мокрую глину у кромки воды.
Контакт пришёл быстро. Здесь, у ручья, корневая сеть была гуще, плотнее, чем у деревни. Ольха и ясень переплелись под землёй в тугой войлок, и пульс леса бил ровнее, мощнее.
Мир привычно сдвинулся — знакомый фокус, знакомое ощущение потока, текущего из земли в ладони, по рукам, через плечи. Водоворот в сплетении раскрутился мягко.
Я «слушал».
Вода здесь чистая. Корни под руками здоровые, тёплые, упругие. Пульс ровный, как у спящего человека. Ручей питался из глубокого горизонта, из пласта, который Мор ещё не достал.
Но дальше…
Я расширил внимание не зондом, не активным импульсом, ведь от него откат слишком тяжёлый — носовым кровотечением и тахикардией платить за информацию, которую можно получить мягче. Просто слушал, как приложить ухо к стене и ловить звуки из соседней комнаты.
На юге тихо. Корни перекликались обычным фоном.
На юго-восток…
Вот оно. Знакомая тяжесть. Пульс леса менялся, словно кто-то перехватил артерию жгутом. Ритм «загустел», стал вязким, медленным. Больным, как капилляр, забитый тромбом, где кровь ещё продавливается, но уже с трудом.
Расстояние оценить сложно. Пять километров? Десять? Через корневую сеть масштаб не чувствуется.
Одно я понял точно: здесь, в открытом лесу, без стен или шума деревни, сигнал яснее. Намного яснее, чем у восточного ручья. Корни здесь старше, толще, сеть плотнее. Они лучше передают.
Я открыл глаза.
Тарек стоял в трёх шагах. Я не слышал, как он подошёл — охотник, чтоб его.
Парень смотрел на мои руки, погружённые в глину. На моё лицо, которое, судя по всему, сменило выражение за те полминуты, что я «слушал». Взгляд цепкий, внимательный — не испуганный и не подозрительный. Так он наблюдал за зверем у водопоя: неподвижно, запоминая.
Ничего не спросил.
Я вытащил руки из глины и обтёр о траву.
— Вода здесь чистая, — сказал я. — Пить можно. Но южнее и восточнее уже нет. Дичь, ежели есть, будет западнее.
Тарек кивнул. Сел на камень рядом, достал из мешка свёрток с сухарями.
— Следы были на юго-западе, — сказал
