бельё на верёвке между столбами, и ни разу не посмотрела в сторону колодца. Ворот колодца был сухой. Верёвка намотана аккуратно, не тронута.
У бочки с ручьёвой водой стоял новый ковш — деревянный, с длинной ручкой. Вчера его не было.
Никто не спрашивал, почему воду берут из бочки. Никто не спрашивал, почему Дрен и Тарек ходят к верхнему перекату дважды в день. Никто не спрашивал, почему восточная грядка Кирены обрезана по краю, а земля там присыпана золой, «чтоб слизни не лезли», как объяснила сама Кирена.
Аскер не объявлял, не собирал совет, не произносил речей — просто переставил людей. Слово тут, кивок там, короткий разговор у ворот и деревня перестроилась, как муравейник после дождя. Каждый занял новое место и принял его как должное, потому что Аскер сказал — значит, надо.
Я вспомнил его слова у бочки: «Паника убивает быстрее Мора».
Дирижёр. Ноты пишет кто-то другой, оркестр играет не слишком стройно, но пока он стоит за пультом, музыка не прерывается.
Я пересёк двор. По дороге заглянул к Дрену.
— Аскер сказал, что ты дашь копьё.
Дрен оторвался от стены. Вытер пот со лба, кивнул.
— Которое?
— Лёгкое. С ясеневым древком.
— На охоту, что ль?
— Завтра на рассвете. Я и Тарек. Юг.
Дрен посмотрел на юг, за стену, где лес темнел за полосой вырубки.
— Далёко?
— Полдня.
— Ну, копьё дам. — Он повернулся к связке оружия у стены. — Только ты им, Лекарь, махать-то умеешь?
— Нет.
Дрен хмыкнул. Вытащил копьё с костяным наконечником, лёгкое, в рост. Протянул.
— Держи от себя подальше. Остальное Тарек сделает.
Я взял копьё — непривычная тяжесть в руке, баланс смещён к наконечнику. Дрен смотрел, как я перехватываю древко, и качал головой.
— Ниже бери. Вот так. Ежели что, то тыкай прямо, не маши. Замах — это для тех, кто умеет.
— Понял.
— И бойся не зверья — бойся корней. Споткнёшься — копьё в брюхо, и конец.
Он вернулся к стене. Молоток застучал снова.
…
Вечер лёг на деревню рано. Тени вытянулись от западной стены, накрыли двор, добрались до моего дома. Кристалл на коре в углу комнаты мерцал ровным синим светом, и Тысячелистник под ним стоял тихо, как часовой на посту. Левый побег дал зачаток нового листа — крошечный бугорок, плотный, зелёный, ещё свёрнутый в трубку.
Горт ушёл к Варгану менять повязку и варить кашу. Я остался один.
Правое плечо ныло. После импульсного расширения каналов четыре дня назад мышцы вокруг лопаток всё ещё привыкали к новому объёму потока. Утром я потянулся за кружкой и невольно дёрнулся — мышца под лопаткой протестовала. К полудню отпустило, а к вечеру так и вовсе почти прошло.
Я вышел к восточной стене.
Корни ясеня — привычные, тёплые даже в сумерках. Бугристая кора, лишайник в трещинах, запах влажной земли. Я знал каждый изгиб, каждый нарост. Место силы. Мой рабочий стол без стола.
Сел спиной к стене дома, ногами к корням. Положил ладони на два толстых ответвления. Закрыл глаза.
Выдох. Второй. Третий.
Контакт.
Поток привычно хлынул из земли в ладони, поднялся по предплечьям, прошёл через плечи, и они пропустили его свободно. После импульсного расширения «пробки» больше не было. Поток шёл ровно, как вода по чистой трубе. Через грудь, в солнечное сплетение, и там — знакомый водоворот, раскручивающийся с каждым выдохом.
Минута. Тело тёплое, дыхание ровное. Каналы работали без усилия, как мышцы, которые наконец нашли правильное положение.
Две минуты. Водоворот вышел на постоянные обороты. Я чувствовал циркуляцию целиком — замкнутый контур — от земли через ладони вверх, через сплетение вниз, обратно в землю.
Три минуты. Разогрев закончен.
Теперь асимметрия.
Я мысленно сузил левый канал в плече. Правый раскрыл шире.
Поток сопротивлялся — ему проще течь равномерно, по обоим руслам. Путь наименьшего сопротивления. Я давил. Десять секунд, двадцать, тридцать и правая рука начала наливаться жаром. Покалывание в кончиках пальцев перешло в пульсацию. Вены на предплечье набухли, проступили рельефом.
Сорок секунд. Жар в правой ладони стал плотным, осязаемым. Я чувствовал собственный пульс в каждой фаланге.
Оторвал руки от корней.
Контур замкнулся на теле. Левая рука остыла мгновенно — поток ушёл из неё, как вода из опрокинутого стакана. Правая горела. Красноватый оттенок проступил от запястья до локтя, тот же, что после импульсной техники, но ярче. Вены стояли тёмными шнурами, и в свете кристалла из окна их цвет был не синим — бурый. Густой. Живой.
Прижал правую ладонь к груди. Левую положил сверху — стабилизатор.
Поток ударил в грудную стенку.
Прошёл сквозь рёбра — привычное ощущение сопротивления плотной ткани. Сквозь мышцы мягче, теплее. И вот оно. Сердце.
Задняя стенка, ближе к верхушке. Вот он.
Рубец.
Зона плотности, отличная от всего вокруг. Здоровый миокард сокращался волной — живой, эластичный, подвижный. Рубец жёсткий, неподатливый. Мёртвый. Фиброзная ткань, заменившая рабочие мышечные волокна, размером с ноготь мизинца.
Я знал его расположение после прошлого сеанса. Знал форму. Знал, что на его границе здоровая ткань сокращается неравномерно, создавая вихрь в потоке крови.
Сегодня я пришёл не смотреть.
Направил поток прямо в рубец тонкой струёй, как палец хирурга, ощупывающий опухоль через кожу. Не давил, а мягко касался.
Десять секунд. Рубец не отвечал. Поток обтекал его, как вода обтекает камень в русле. Жёсткий. Холодный. Мёртвая ткань не резонировала с витальной энергией. Она просто стояла, и всё.
Двадцать секунд. Я увеличил давление чуть-чуть, на грани ощущения. Поток упёрся в рубец и расплющился по его поверхности, растекаясь в стороны. Ни отклика, ни вибрации.
Тридцать секунд. Автономность таяла. Я чувствовал, как контур слабеет, как поток теряет плотность. Ещё двадцать секунд, может тридцать.
Сместил фокус не на рубец, а на его край — туда, где мёртвая ткань встречалась с живой. Граница. Переходная зона, где фиброз истончался, а мышечные волокна начинались — тонкие, слабые, придавленные соседством с камнем.
Поток коснулся границы.
И я почувствовал ответ, но не от рубца — от живой ткани на его краю. Тепло — слабое, едва уловимое, как пульс спящего человека, которого нащупываешь через одеяло. Клетки на границе отреагировали на поток. Они не мертвы — они подавлены, придавлены рубцом, как трава под камнем.
Сорок пять секунд. Поток рвался. Я пытался удержать, но контур расползался, энергия рассеивалась.
Пятьдесят. Всё.
Я открыл глаза. Руки упали на колени. Дыхание тяжёлое, частое. Лоб мокрый. Правая рука остывала, красноватый оттенок таял, вены опадали.
Результат: рубец не поддался. Прямое давление бесполезно. Фиброзная ткань не реагирует
