смотри. — Я взял нож, разрезал ножку здорового гриба вдоль. — Понюхай срез.
Кирена нагнулась и втянула воздух.
— Ну, грибом пахнет. Землёй. Чуть с орешком.
— Теперь этот. — Я разрезал ножку больного.
Кирена понюхала. Лоб сморщился.
— Кислит.
— Ещё?
— И… железом тянет? Как ржавый нож.
— Вот. Это и есть отличие. Здоровый гриб пахнет землёй и орехом, больной же кислит и ржавчиной отдаёт — не всегда сильно, иногда еле-еле, но если нос приучить, то может и учуешь.
Кирена выпрямилась. Посмотрела на кучку чистых грибов, потом на три отбракованных.
— Значит, с восточного края больше не собирать.
— Не собирать. И корнеплоды оттуда тоже не трогать, если есть. Всё, что растёт на корнях, тянущих к востоку, сейчас под вопросом.
— А южная грядка?
— Пока чистая.
Кирена кивнула. Сложила чистые грибы обратно в корзину аккуратно, как складывают вещи перед дорогой. Больные оставила на столе.
На пороге обернулась.
— Спасибо, Лекарь.
Без иронии. Без привычного прищура, с которым она смотрела на меня первые месяцы, когда взвешивала каждое моё слово, как монетку на зуб. Коротко, сухо, по делу. И ушла.
Горт проводил её взглядом.
— Ты слыхал? Кирена спасибо сказала. Без «но» и без «ежели».
— Слышал.
— Это ж первый раз.
Я взял три больных гриба и бросил в огонь — они зашипели, съёжились, от них потянуло горьким дымом.
— Запиши: грибы с восточного края заражены. Индикатор: кислый запах среза, привкус ржавчины. Южная грядка чистая. Проверять каждые три дня.
Горт заскрипел палочкой по коре.
…
Амбар стоял между домом старосты и мастерской Кирены — бревенчатый сруб с низкой крышей, крытой корой и дёрном. Дверь тяжёлая, на кожаных петлях, и Дрен менял их позавчера, ибо свежие ремни ещё блестели жиром.
Я толкнул дверь и вошёл. Внутри царил полумрак, запах зерна, вяленого мяса и сухой пыли. Свет сочился сквозь щели между брёвнами, рисуя полосы на земляном полу.
Аскер стоял у дальней стены спиной ко мне, руки на поясе. Перед ним — мешки. Он считал. Губы шевелились, пальцы загибались, и каждый раз, когда он доходил до десятка, рука опускалась и ладонь хлопала по мешку глухо, коротко, как печать.
Рядом с ним, прислонённый к стене, стоял кусок коры Обугленного Корня. На его поверхности виднелись свежие засечки — ровные ряды, по пять, перечёркнутые шестой. Система учёта, которую Аскер вёл с тех пор, как стал старостой. Засечка — значит мешок. Строка — скорее всего, неделя. Крест же некое списание. Простая арифметика, которая держала деревню на плаву.
Он не обернулся на скрип двери — знал, кто вошёл, или ему было всё равно.
— Шесть, — сказал Аскер, не поворачиваясь. — Шесть мешков зерна. Три связки вяленого мяса, и то одна подпорчена — крысы добрались. — Он хлопнул по последнему мешку и наконец повернулся. — Двадцать дней, Лекарь. Если растянуть кашу пожиже и не кормить собак — двадцать пять.
— Собак в деревне нет.
— Это к слову.
Он прошёл к коре, снял её со стены, положил на бочку между нами. Засечки видны чётко: четыре строки заполнены, пятая начата. Два креста на третьей строке списания — пропавшие припасы.
— Дичь ушла, — Аскер говорил, как диктовал. — Тарек ставил силки три дня — пусто. Даже Прыгунов нет. Олень один, и того забивать нельзя. У Брана двое мелких, у Илки пацан — без молока зимой они не протянут.
Я кивнул.
— Грибы Кирены — подмога, — продолжил он. — Но одними грибами сорок семь ртов не прокормишь — нужно мясо.
— На юге, — сказал я.
Аскер прищурился.
— Дальше обычного?
— Дальше. Зверьё уходит от того, что ползёт с востока. Значит, смещается на юг и запад. Южный лес в двух часах ходьбы чистый — проверял три дня назад. Если уйти глубже, на полдня пути, должны быть следы.
— Должны. — Аскер произнёс это слово так, как произносят «может быть» на похоронах. — А ежели нет?
— Тогда возвращаемся и думаем дальше.
Аскер потёр шрам на щеке. Пальцы скользнули по белой полоске, вдавленной в кожу, и вернулись на пояс.
— Тарек и ты, — сказал он. — Варган ещё хромает. Дрен на стене. Горт при доме. Два дня туда и обратно. — Он посмотрел мне в глаза. — Ежели к закату второго дня не вернётесь, искать не пойдём.
Деревня не может позволить себе потерять ещё людей ради поиска тех, кого уже, возможно, нет.
— Понял.
— Копьё бери у Дрена. Тарек знает тропу до Сломанного Ручья, дальше по обстоятельствам. Воду берите отсюда, из бочки. На ручьях не пейте.
— Согласен.
Аскер сел на мешок. Мешок просел под ним, и зерно скрипнуло внутри. Он положил локти на колени, сцепил пальцы.
— Лекарь, — голос чуть изменился. — Я не знаю, что ты варишь в своих горшках. Не спрашиваю — не моё дело, покуда работает. Но ежели ты сдохнешь в лесу…
Он не закончил. Просто посмотрел на меня, и в этом взгляде было всё: и расчёт, и что-то похожее на усталость, и понимание того, что потеря единственного лекаря для деревни из сорока семи ртов — это не трагедия, а приговор.
— Не сдохну, — сказал я.
— Все так говорят.
— Я ещё ни разу не соврал тебе, Аскер.
Староста помолчал и кивнул. Встал с мешка, повесил кору обратно на стену.
— Выход на рассвете. Горту передай — пусть приготовит сухарей на два дня. И мази твоей возьми — той, что водой не смывается. Тарек позавчера руку ободрал о кору, пока бочки таскал.
Он двинулся к двери, на полпути остановился, но не обернулся.
— Три гриба. Те, что ты выкинул. Кирена рассказала.
— Три с восточного края. Грязные.
— Восточный край — это треть её грядки, Лекарь. Треть еды, которую мы теперь не получим.
— Знаю.
— Чем кормить?
Я не ответил не потому, что не знал, а потому что ответ один: охотой, грибами с чистой стороны и тем, что осталось в мешках. Двадцать дней.
Аскер вышел. Дверь закрылась за ним с тяжёлым стуком.
Я простоял в полумраке амбара ещё минуту. Смотрел на мешки, на засечки, на крысиные следы у подпорченной связки. Шесть мешков зерна и три связки мяса на сорок семь человек.
Потом вышел на свет.
Деревня двигалась тихо, без суеты, без окриков. Дрен стучал молотком по южной стене, вколачивая новый кол в прогнивший просвет. Тарек стоял на восточной вышке, облокотившись на перила, и смотрел в лес. Кирена несла корзину с грибами к своему дому, и рядом шла жена Брана с младшим на руках. У амбара мальчишка Илки гонял палкой по земле камешек, а его мать, Илка, развешивала
