иномарке.
- Да какая новая, - хмыкнул брат. – Хотели прогресс, а привезли регресс. Щели – рука пролезет. Как привёз, так сразу в автосервис загнал. Гремит всеми частями, - он усмехнулся. – Дураки завидуют, мало таких у нас машин. Круто, если внешне смотреть. Я-то что, я её за двести долларов взял. А ремонту ещё на пару тысяч. Ты чего молчишь? Спросил бы что.
- А что спрашивать. Ты всё написал. Когда у них свадьба была?
- Как ты уехал, через две недели. У Фисенки родственница в ЗАГСе работает, та без очереди их зарегистрировала. Свадьбу отгрохали такую, что народ в осадок выпал. Можно было состав таких вот машин купить, как этот металлолом, и ещё на ремонт бы осталось.
- Я поведу. – Олег сел за руль, не дожидаясь согласия брата.
- Олег, что ты как неживой? Да ты радоваться должен, что это сейчас случилось, а не после десяти лет брака и пары-тройки совместных ребятишек!
Макар пытался пробиться сквозь глухое озлобление, но тщетно: Олег слушал - и не слышал. Перед глазами стояло лицо Лены, счастливое, спокойное, её озорной взгляд, а в ушах звучали слова: «Ты меня любишь? Ну, скажи, скажи!»…
Как всё неожиданно, из-за угла, исподтишка и под дых! Такие, как Гена, убивают подлостью, трусостью, равнодушием. Такие, как он, никогда не смотрят в лицо тому, кто умирает по их вине. Они никогда не берут в руки оружие, предпочитая жестокие, грязные слова, которые рано или поздно доходят до адресата, поражая не хуже пули, оставляя раны не менее острые и глубокие, чем нож. Подлецы всегда пасуют, сталкиваясь с чужой волей, и бьют только в спину.
Если Лену он ещё мог понять, ну молодая, хочется жить красиво, мать опять-таки, наверняка надавила. Кто против материнских слёз устоит? А Ольга Максимовна ничем не брезговала, когда хотела чего-то добиться от дочерей. Но Гена? Теперь-то Олег понимал, что его шуточки по поводу Лены были неслучайны, и что он не собирался никуда ехать. Всё, что ему было нужно, убрать соперника, потому что рядом с Олегом Лена просто не замечала никого, а так – с глаз долой, из сердца вон.
Может, потому что в тот момент думал о нём, узнал Фисенко. Мелькнуло лицо в салоне встречной машины всего на миг, а он узнал.
- Сдурел!!! – крикнул Макар, но Олег зло ответил:
- Генка. Я его морду видел, когда он навстречу вырулил. Сейчас держись крепче, через лесок проскочим, наперерез. У поворота догоним…
Макар едва успел вцепиться в сиденье, а Олег уже гнал меж берёз и ёлок, спокойно, будто машина ехала по шоссе, а не подпрыгивала на кочках. Брат побледнел, даже веснушки, не сходившие до самой зимы, пропали с лица. Он не заметил, когда перестал дышать, просто вдохнул полную грудь и выдохнул только когда вылетели на асфальт. На мгновенье Макару показалось, что всё обойдётся, но ещё миг – удар и темнота. Макар уже не увидел, как новенький мерседес Гены Фисенко вылетел на встречную полосу, не услышал визга тормозов, не узнал, что в аварии пострадали пять машин.
Олега задержали сразу, на месте происшествия. На похоронах он не был. Тётки потом написали, где могила Макара. Они же сообщили, что Гена Фисенко лишился ноги, теперь в коляске, протез ему не подошёл – культи почти нет, раздробило и тазобедренный сустав, и несколько позвонков. Но Лена с ним не стала разводиться, тесть ей купил квартиру и дал денег на бизнес. Ещё написали, что Лена занялась торговлей. Олегу в тюрьме эти подробности были не интересны. Он не считал дни, недели и месяцы проходили незаметно, он будто бы жил, но безучастно ко всему. Монотонность существования стала спасением, и письма с воли только беспокоили, бередили незаживающую рану…
Вынырнув из воспоминаний, Олег неожиданно обнаружил себя перед домом, в котором когда-то жил. Он не дошёл до кладбища, не смог пойти на могилу Макара. Не отдавая себе в этом отчёта, Олег подсознательно старался оттянуть встречу с реальностью. Он только сейчас понял, что такое надежда. Понял, что вопреки здравому смыслу он надеется, что брат жив, что это несчастье случилось с кем-то другим, не с ним. Что ничего этого не было. Не было пяти лет тюрьмы, не было аварии, не было взрослой жизни и Лены – ничего. И сейчас он войдёт в дом, дома мать, отец, Макарка, который учился в первую смену. Старший брат встретит его подзатыльником, а он, заревев, побежит к матери. И она, поглаживая его по голове, словно ребёнка, будет говорить. И слова её будут правильными, снимут боль с души, достанут её из той глубины, в которой она засела, словно заноза. И сразу, как это бывало после маминых слов, станет легко-легко и снова захочется поверить в счастье...
Ключ на старом месте, в выемке над дверным косяком. В доме было непривычно пусто и тихо. Прошёл в спальню. Всё по-прежнему. Вот старое семейное фото в самодельной рамке. Вот Макар - в плавках, на берегу реки, этот снимок был сделан во время пикника. Вот маленькие братья, Макар во втором классе, Олег ещё детсадовец. Их рожицы перемазаны мороженым, рядом счастливые мама и папа. Вещи, которыми пользовался брат: его гитара, его книги на полке и даже кровать застелена так же – по-армейски аккуратно, без складок.
Олег застонал. Упал на колени и уткнулся лицом в постель. Что-то творилось в душе. Что-то страшное. И боль, которая мучила его всё это время, была ничем, по сравнению с той болью, что сейчас скрутила его сердце. Он схватил зубами одеяло, но это не помогло заглушить звериный рык, переходящий в рыдания.
Так и уснул - на полу, возле кровати, сжимая в руках мокрый от слёз край одеяла. Возможно, измученный переживаниями, Олег спал бы долго, но поза неудобная, тело одеревенело. Встал, с трудом размял затёкшие ноги. И только когда прошёл в кухню, обратил внимание на то, какая кругом чистота.
Вымытое окно сияло в лучах закатного солнца. Вечный завал на подоконнике пропал. Стол накрыт белоснежной кружевной скатертью, на ней пластиковые подставки для тарелок. Олег нахмурился - у них в доме никогда не водилось подобных вещей. Ещё на столе стоял чайник. Около него вазочка с конфетами. Рядом тарелка, накрытая белоснежной салфеткой. Под салфеткой, кажется, лежала сдоба. Точно, булочки, ещё свежие, будто кто-то специально испёк их перед его приходом.
Его взгляд упал на фикус. Подошёл, потрогал почву -
