она была влажной. Кто-то вчера полил цветок. Вспомнил, что оформлял доверенность на продажу дома. Тётка написала, что есть покупатель. Недавно, с полгода назад.
- Вернулся?..
В дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, стояла девушка. Сразу узнал её, такая же ушастая и нелепая, как в детстве. Так же теребит кончик носа, волнуясь, так же сдвигает к переносице съехавшие очки. Разве что подросла, и то ненамного.
- Как видишь, - ответил Олег хриплым голосом. - Маруська?..
- Мария, - привычно одёрнула она. – Я знала, что ты придёшь сюда, вот… прибралась немного… Два дня назад тётю твою видела, сказала, что ждут тебя со дня на день. Ты им позвони, все переживают.
На какой-то миг Олегу захотелось поверить, что эта девочка ждала его, может быть, молилась о нём. Но – всего на миг…
- Сама-то как?
- Нормально. В институт поступила, на заочное, работаю. Скоро замуж выйду.
Он улыбнулся:
- Меня больше не любишь?
- Я тогда маленькая была, - она смутилась. – Переросла. Олег… ты прости Лену?.. Простишь?..
- А Лену я и не винил никогда, - ответил Олег.
Неделя пролетела как один миг. Надо было думать, как жить дальше. Тётушки наперебой предлагали разные варианты. Но Олег решил иначе.
На вокзале спросил, куда ближайший по времени поезд, оказалось, до Москвы. Взял билет, едва успел заскочить в вагон - за минуту до отправления - устроился в плацкарте. Колёса стучали, вагон покачивался в такт.
Олег подумал, что будь жив Макар, он бы сказал, что надо обижаться на себя, и был бы прав. Олег обиделся на жизнь, на людей, но, если уж смотреть правде в глаза, то в любви каждый старается сам для себя. Вот Гена Фисенко и старался – для себя. А Лену действительно никогда не винил, тут он не соврал Марусе. Себя – да, винил. За смерть брата, за свою сломанную жизнь. А Лена… Лена останется в душе той, давней – неземной, нежной, красивой. Как воспоминание о том, что у него была любимая. И снова будет. Другая. Она будет ждать его, верить, что с ним всё в порядке. И всю жизнь доверчиво прижиматься к его груди, в поисках утешения и защиты. А он до конца своих дней будет оберегать её, и не сможет жить без её улыбки. Он будет говорить ей:
- Моя Маруська.
- Мария, - будет сердиться она.
Хотя, может быть, её будут звать по-другому, это не важно. Важно, что она будет спрашивать, надел ли он тёплые носки и что приготовить ему на обед. Будет говорить о тысяче бытовых мелочей. А он будет слушать её внимательно, потому что будет понимать: в этих мелочах и в этой обыденности заключается весь смысл жизни. Всё просто: живи, женись, расти детей. Как все люди…
***
- Порой такая вот, как недавняя скандалистка, прицепится, так заткнуть хочется, вот прям размазал бы, а потом подумаю, что тоже ведь не всегда такой была, когда-то тоже была нежной и неземной, тоже о любви мечтала. Это потом её так жизнь исковеркала. Вспомню Леночку - и остыну. Да и сидеть из-за таких не хочется, не стоят они того.
- А потом что было?
- Да ничего особенного, сначала на стройке в Москве работал, потом, как заваруха на Кавказе началась, пошёл контрактником. Долго не подписывали, но то ли людей не хватало, то ли учли службу в армии, всё-таки два года в десантуре. Да и статья у меня не уголовная. Короче, с тех пор на войне и женат. Ты иди умойся, да остальные дела сделай, а то за разговорами время быстро летит, сейчас кажется, Котельнич скоро, опять туалет закроют.
Глава 7
Как в воду глядел. Проводница действительно закрыла дверь в туалет, не посмотрев, есть ли там кто. В купе Пётр Григорьевич вернулся через пятнадцать минут. Следом за ним проскользнул худой, бомжеватого вида мужичок, по лицу видно, что крепко пьющий. Он закинул вещи на полку, снял растоптанные туфли и запрыгнул туда же. Олег тоже уже расположился на верхней полке, место напротив Петра Григорьевича занимал интеллигент в очках и при галстуке. Костюм с иголочки из дорогой шёлковой ткани, рубашка слепящей белизны, стрелки на брюках идеальные – обрезаться можно. Пётр хмыкнул: у него никогда не получалось правильно погладить брюки, всегда стрелки косо заглаживал.
- Вот язва! И как такие бабы заводятся? – проворчал новенький.
- Вопрос, я так понимаю, риторический? –интеллигент расхохотался. При смехе его благородное лицо вдруг стало лицом бывалого плута, будто маску снял. Пётр Григорьевич подумал, что дела с таким вести себе дороже выйдет. Хотел, было, проверить, на месте ли кошелёк, но вовремя спохватился: видно было, что сосед напротив – птица высокого полёта, такой не будет размениваться на кошельки.
- Только в купе зашла, тут же всем мозг вынесла. За минуту. Представляете, с меня справку потребовала об отсутствии инфекционных заболеваний. Бывают же попутчики! Это от вас к нам ту парочку переселили?
- От нас, - рассмеялся Пётр Григорьевич.
- Язва, как есть язва! – Не мог успокоиться новый пассажир. – Как мелкая собачонка, бывают такие, знаете? Не затыкается, лает и лает, на всех, кто бы мимо не прошёл, а когда никого рядом нет, на ветер лает. Мне прямо мужика жалко стало, как с ней живёт?
- А я вам говорил, уважаемый, пойдёмте со мной, долго с такими соседями не выдержите, - ответил ему человек, занявший место Олега на нижней полке. – По поводу же вашего вопроса скажу: вы провели удивительно точное сравнение с собачкой. Лает и лает, и покоя от неё нет, а её терпят, потому что любят. Итак, уважаемые попутчики, предлагаю познакомиться и, наконец, позавтракать. Позволю себе внести небольшой штрих в общую трапезу, - он открыл дипломат, достал бутылку дорогого коньяка и набор маленьких, посеребрённых стопочек. – Думаю, это прекрасно оживит столь великолепный стол! Простите за тавтологию.
- Не, я пас, - сказал бомжеватый мужичек, -я уже много лет в завязке, своё море водки выпил. Однажды чуть не вздёрнулся под мостом, с тех пор ни-ни.
- Я тоже не пью, в монастыре о чём угодно думаешь, только не о спиртном, - Пётр Григорьевич подвинул стакан. – Чайком вот балуюсь. Олег, спрыгивай, курицу есть будем.
- А молодой человек, смотрю, у нас спортсмен, - и
