себя. В этот раз всё происходит наоборот, но цель от этого не меняется.
— Рад, что ты проявила благоразумие и поняла, что в твоих же интересах сохранить наш брак, Полина.
Роман кивает и кривит в ухмылке губы, а я не нахожу слов, чтобы что-то ему ответить. Вместо дальнейшего разговора, как я боялась, он, к счастью, смотрит на часы и хмурится. Явно куда-то спешит.
Дергает галстук, развязывая его, снимает через шею и кидает небрежно на стул.
— Сегодня дома я ночевать не буду. Срочная командировка в область.
Моя маска трещит по швам, и я дергаю презрительно губой.
Кобель.
Выражение моего лица не становится для него тайной, но он интерпретирует его неправильно. Ухмыляется даже, словно он альфа-самец.
— Мне даже приятна твоя ревность, Полина. Обычно от тебя не дождешься нужной реакции, а сейчас ты сама один сплошной оголенный нерв. Коснись и взорвешься.
Он плотоядно вдруг охватывает меня взглядом, и я холодею, едва не отскакивая.
Сжимаю ладони в кулаки, впиваясь пальцами в кожу. Легкая боль отрезвляет, и я возвращаю на лицо показное равнодушие. Вот только Рома не смотрит наверх, скользит взглядом по моей груди, словно видит ее впервые.
Сначала мне не верится, но ошибиться я не могла. В его глазах и правда горит желание. Я роюсь в памяти, но с горечью осознаю, что уже и не помню, когда он смотрел на меня так жадно, будто я самый лакомый кусок торта.
Это сейчас знаю, куда он все эти годы направлял свою мужскую силу, а раньше мне казалось, что с годами страсть в браке закономерно утихла, как это обычно и бывает. А потому и не била тревогу, считая, что так оно и должно быть. Мы ведь уже давно не молоды, чтобы сутками не вылезать из постели.
— С чего бы мне ревновать, Ром? — не сдержавшись, с горечью спрашиваю я. — Ты никогда не давал мне повода даже помыслить, что у тебя женщина на стороне.
Несмотря на то, что всё это время я взращивала в себе ненависть к мужу, в глубине души была сильно уязвлена и раз за разом задавалась вопросом, что же во мне не так.
Отчего Рома пошел налево пятнадцать лет назад?
И что такого в этой Малявиной, что ей удалось удерживать его около себя все эти годы?
Ее ехидный вопрос о том, почему же он ее не бросал, так и засел у меня в голове, как бы я ни хотела от него избавиться. Этой гадине удалось меня задеть, и от этого мне становится лишь горше.
Лицо Ромы в этот момент, когда я поднимаю на него взгляд, мрачнеет, черты лица становятся острее и грубее, а напряжение вокруг усиливается.
Мне уже кажется, что он снова разорется, чтобы я прекратила устраивать цирк, что ему надоело мое вранье, в очередной раз уверенно скажет, что я всё знала, а теперь притворяюсь, но этого вдруг не происходит.
— Ты, действительно, не знала? — хмыкает Рома как-то горько, кривит верхнюю губу, и на секунду мне даже кажется, что в его взгляде мелькает отчаяние, но он моргает, и наваждение спадает.
На меня уже смотрит прежний циничный Рома, который всегда уверен в своей правоте. И никогда ни о чем не жалеет.
— В любом случае, Полина, это ничего не меняет. Теперь ты в курсе, и так даже к лучшему.
В этот момент ему приходит сообщение на телефон, и его он читает всё больше мрачнея.
— Я в душ, Полина, а ты собери мне в поездку чемодан и подумай, что будешь завтра говорить детям. Обзвони их и скажи, чтобы подходили к шести вечера. Я как раз к этому времени вернусь.
Сжимаю зубы, стараясь не зашипеть от его тона. Он так быстро возвращает себе самообладание, что я ненавижу его даже сильнее, чем до этого.
Не знаю, что меня цепляет больше. Его уверенность, что теперь всё будет, как прежде. Или то, что он даже не извинился передо мной, будто не произошло ничего серьезного. Словно измена и предательство — это очередной тендер, который дал осечку.
Мне хочется послать мужа с его требованиями, но я прикусываю губу и осекаюсь вовремя. Напоминаю себе, что мне надо усыпить его бдительность и какое-то время побыть образцовой и послушной женой. Дать ему понять, что вопрос с Малявиной исчерпан, и я перелистнула эту страницу нашей жизни, сразу же о ней забыв.
— И приготовь фаршированную утку, как я люблю, — добавляет он, явно испытывая мое терпение на прочность.
Он будто не жену просит порадовать его деликатесами, а подчиненной приказывает, как получше его ублажить, чтобы он был в хорошем расположении духа.
— Ты меня услышала? — холодно спрашивает, и я едва не подскакиваю, пытаясь подтолкнуть себя хоть что-то сказать ему.
— Да. Чемодан. Утка.
Я разговариваю коротко, словно робот, но Роме снова приходит какое-то не особо приятное сообщение, и он спешит в душ, оставляя меня одну за столом.
Я выдыхаю с облегчением, когда он уходит. Даже дышать будто становится легче без его давящего присутствия. Когда я уже хочу встать и как можно быстрее собрать его злосчастные вещи в надежде, что он не задержится в доме, а выедет раньше, чтобы успеть еще и с Артемом поговорить, как обещал, мне звонят.
И номер, к сожалению, до боли знакомый.
— Я вылетаю к вам, Полина. Буду в шесть утра в Шереметьево. Рома трубку не берет, так что передай ему, чтобы лично встретил. А ты на стол накрой. Знаешь же, что я люблю.
Ни привет, ни до свидания. Сразу после требований раздаются гудки, а я зажмуриваюсь, чувствуя, как всё внутри беснуется.
И так в душе раздрай, а к нам, выходит, собирается еще приехать Ромина родня. Его старшая сестра Дарина, вечно требующая обслуживать ее, по меньшей мере, как королевскую особу.
Глава 20
Утром я просыпаюсь с чугунной головой. От громкой трели дверного звонка.
На часах почти восемь, в телефоне десятки пропущенных вызовов от золовки, а я запоздало вспоминаю, что она писала вчера о своем приезде.
Говорить о нем Роману не стала, сама себе будильник не ставила, больше не собираясь идти на поводу у Дарины, которая за все эти годы засела у меня в печенках, так что когда я открываю дверь, на пороге первым делом вижу ее недовольную физиономию, которую она не пытается преобразить улыбкой. На ее лице настоящий оскал.
— Что происходит, Полина? Почему меня никто не встретил? —
