набок и качает головой, словно мне не пятьдесят, а пятнадцать.
— М-да. Видимо, зря тебя похвалила. Неужели даже после измены ты так ничего и не поняла? Продолжаешь с розовыми очками ходить.
— Чего не поняла? — цежу уже я сквозь зубы. Злюсь сильнее от ее неожиданной реакции, но жду, когда пояснит.
— Поразительная наивность, Полин. До сих пор думаешь, что брак ваш был основан на любви?
Пауза, а затем очередная издевка с ее стороны.
— Так и не поняла, для чего Рома на тебе женился? Только не начинай снова петь мне тут о взаимной любви, противно слышать.
Старшая сестра мужа смотрит на меня с такой ненавистью, будто я испортила ей жизнь. Я и раньше понимала, что она меня недолюбливает, но сейчас это остро бросается в глаза.
— И для чего же?! — цежу я сквозь зубы и едва не выливаю на себя чай, сжав ручку чашки с такой силой, что дно бьется о блюдце.
— Он тебя никогда не любил. Хотел просто приятно провести время, а ты его на пузо поймала, — выплевывает Дарина, и в ее глазах горит какой-то темный огонь отчаяния, словно она до сих пор с болью вспоминает о прошлом.
— Мы с Ромой и до беременности планировали пожениться, — сжав зубы, выдыхаю я.
— Розовые очки, вот что меня в тебе бесит больше всего, Полина. Уж не знаю, что ты там себе надумала в прошлом, но Рома не собирался приводить тебя в дом своей женой. Хотел расстаться, но ты забеременела, и родители заставили его сделать тебе предложение, помогли сыграть свадьбу.
Мое сердце заполошно бьется, а я смотрю на лицо золовки, надеясь увидеть там злорадство, хоть какое-то доказательство того, что всё это неправда. Но она уверена в том, что говорит с таким явным удовольствием, так что я с горечью осознаю, что даже начало нашего брака с Романом — одна сплошная ложь.
Вот только сердце на этот раз молчит. Мне даже не больно. Так, слегка неприятно от того, что я была полной дурой дольше, чем пятнадцать лет, но годом больше, годом меньше — уже значения не имеет.
— И ты все эти тридцать лет ждала, чтобы рассказать мне эту правду, Дарина? — усмехаюсь я, видя перед собой по-настоящему истинное лицо золовки.
Раньше она пыталась меня уколоть исподтишка, указать, какая я никчемная хозяйка и плохая жена и мать, но никогда не высказывала свою неприязнь прямо в лицо. Сейчас же наконец ее прорывает, видимо, хочет затоптать меня, когда я уже практически на коленях, как ей кажется.
— А что, правда глаза колет, Полина? — ощеривается золовка. — Да если бы не наши родители, Рома тебя давно бы бросил. Еще когда у тебя выкидыш случился.
Ее слова для меня, как хлесткая пощечина, ведь об этой части своего прошлого я предпочла бы забыть. И мне даже казалось, что удалось стереть всё плохое из памяти, но она обо всем напоминает.
Вроде тридцать лет прошло, а рана снова кровоточит с такой силой, как и прежде.
Я опускаю голову и впиваюсь пальцами в бедро, стараясь не расплакаться. Нужно держать себя в руках и не показывать этой гадине, что ей удалось задеть меня за живое. Всадить нож в ребра и провернуть его там острием, вскрывая застаревшие нарывы.
— Он просто пожалел тебя, да и родители запретили ему разводиться, так что весь твой брак, полная фикция! — со злорадством вываливает на меня еще одну правду Дарину, а я просто качаю головой, чувствуя себя опустошенной и потерянной.
Тридцать лет назад я и правда вышла замуж за Рому беременная.
Шел третий месяц, так что свадьбу мы сыграли поспешную, ведь о положении я узнала не сразу. Живота тогда видно не было, так что о беременности знали только самые близкие родственники.
А после свадьбы у меня случился выкидыш. То ли от стресса, то ли еще по какой причине.
Медицина тогда была развита не так хорошо, как сейчас, да и денег на частных врачей не было. В городской больнице меня заверили, что я молодая и еще сумею родить, и выписали довольно быстро.
Рома тогда не отходил от меня, старался окружить заботой и убеждал, что всё еще наладится, что у нас еще будут дети.
Я плакала в то время днями и ночами напролет, время шло, и постепенно рубцы на сердце затягивались, а когда спустя примерно полтора года я забеременела снова, я обрела будто новые силы жить дальше.
А уж когда родилась наша старшенькая Мелания, я пообещала себе, что не стану больше оглядываться назад.
Пока я вспоминаю события тридцатилетней давности, Дарина воспринимает мое молчание по-своему.
— Или якобы выкидыш? Был ли он вообще, Полин? Или ты моего брата тогда обманула?
Я поднимаю голову и впиваюсь в нее болезненным взглядом, пытаясь понять, почему я вообще ее терплю. Какое она имеет право оскорблять меня в собственном доме?
— Пошла вон, — безжизненным голосом говорю я и сама едва не пугаюсь, насколько страшно он звучит.
— Что? — кривится Дарина, ухмыляется, думает, что я и дальше буду терпеть ее выходки.
— Я тебе сказала, пошла вон из моего дома, гадина! — выплевываю я куда экспрессивнее и вскакиваю со стула, впервые за долгое время чувствуя себя так, будто делаю что-то правильно.
— Что ты сейчас сказала?!
Дарина возмущенно пыхтит и ударяет ладонью об стол, но ее гнев больше меня не беспокоит.
— Что слышала. Давно надо было поставить тебя на место, золовушка, да я всё жалела тебя, не хотела обижать, — признаюсь я наконец, понимая, что должна думать сейчас только о себе и своих чувствах, а не о чужих.
Она этого не оценит, думает, что может смешивать меня с грязью, и ей за это ничего не будет.
Пока Дарина ошеломленно хватает ртом воздух, я беру ее за локоть и тащу к двери. Она так удивлена, что не сопротивляется.
Открываю дверь, толкаю ее, а следом выкидываю и ее чемодан, и ее обувь.
— И чтобы ноги твоей здесь больше не было! — рычу напоследок, едва не отряхивая руки, а когда закрываю за ней дверь, слышу по ту сторону крепкие удары.
— Ты что сейчас делаешь, Полина? Неужто выгоняешь? Я сейчас же позвоню Роме, он быстро тебя на место поставит!
Не знаю, что она кричит там дальше. Я бодрым шагом поднимаюсь на второй этаж и решаю еще немного поспать. Из-за приезда Дарины не выспалась, а так хоть отдохну побольше, избавившись от вынужденного общения с этой неприятной особой.
На удивление, Роман мне не
