Мальчишки подняли сладостные черепа, зажатые в пальцах.
Откуси "Т" и "О" и "М". Том!Жуй "Г", глотай "Е", грызи "Н", соси "Р", кусай "И".Генри!
У них потекли слюнки. А что, если у них в руках – яд?
Что за блаженство – счастливый час!Каждый из васНасыщается тьмой, питается тьмою ночной!Попробуй на вкус! Побольше кус!Полетай! Сладкие косточки, славные кости – хватай!
Мальчишки поднесли к губам сладкие, сахарные имена и уже готовы были запустить в них зубы…
– Оле!
Толпа мальчишек-мексиканцев налетела на них, крича их имена, выхватывая черепа.
– Томас!
И Том смотрит вслед Томасу, удирающему с его потным подписным черепом.
– Эй, – сказал Том. – Он здорово похож на меня!
– Неужели? – сказал Торговец Черепами.
– Энрико! – завопил маленький индеец, ухватив череп Генри-Хэнка.
Энрико умчался вниз по склону холма.
– Он был похож на меня! – сказал Генри-Хэнк.
– Верно, – сказал Смерч. – Быстро, ребятки, видите, что они задумали! Держитесь за свои сладкие черепушки и прыгайте!
Мальчишки прыгнули.
Потому что как раз в эту минуту внизу раздался взрыв. На улицах города загремели взрывы. Начался фейерверк.
Мальчишки окинули прощальным взглядом букеты, могилы, пряники, лакомства, черепа на надгробиях, миниатюрные похороны с крохотными покойниками в гробиках, свечи, коленопреклоненных женщин, одиноких мальчишек, девочек, мужчин и пустились опрометью вниз по холму – к ракетам, к шутихам!
Том, Ральф и остальные ряженые мальчишки влетели на площадь, пыхтя и отдуваясь. Они резко тормознули, а потом пустились плясать – под ногами у них рвались тысячи маленьких шутих. Горели все фонари. Вдруг открылись все лавки.
И Томас, и Жозе Жуан, и Энрико знай поджигали шутихи и с воплями бросали их.
– Эй, Том, это тебе от меня, Томаса!
Том увидел, как его собственные глаза сверкают на рожице беснующегося мальчишки.
– Эй, Генри! Вот тебе от Энрико! Бах!
– Джи-Джи, вот – Бах! От Жозе Жуана!
– Ух ты, да это самый распрекрасный Канун из всех! – сказал Том.
Это была чистая правда.
Ведь еще никогда во время их необычайных путешествий не попадалось им такое множество диковинок, которые можно посмотреть, понюхать, потрогать.
На каждой дороге, у каждой двери, на каждом окошке громоздились кучи сахарных черепов с прекрасными именами.
С каждой улички доносился перестук жуков-могильщиков, гробовщиков – тук-тук-тук, заколачивай, забивай, стучи молотком по крышкам гробов, как по деревянным барабанам, под покровом ночи.
На каждом углу были газетные развалы, и там лежали газеты с портретами Мэра, разрисованного, как скелет, или Президента, в виде скелета, или самой красивой девушки, одетой ксилофоном, а Смерть наигрывала мелодии на ее музыкальных ребрышках.
– Calavera, Calavera, Calavera, – текла с холма песня. – Смотрите, политиканы погребены в последних новостях. И рядом с их именами – «покойтесь в мире». Такова земная слава!
Смотрите-ка – скелетики кувыркаются,Друг дружке на плечи взбираются!Проповедуют с кафедр, дерутся, играют в футбол!Малыши-прыгуны, малыши-бегуны,Крошки-скелетики играют в чехарду, падают на ходу!Где это видано, где это слыхано —Смерть превратили в сущую мелочь, так, в ерунду!
И в песне была правда истинная. И куда бы мальчишки ни бросили взгляд – везде крохотные акробаты, воздушные гимнасты, баскетболисты, священники, жонглеры, эквилибристы, только все они – хоровод скелетиков, рука в руке, косточка в косточке, и все такие маленькие, что можно зажать в кулаке.
А вон там, в окошке, целый микроскопический джаз-банд: скелетик-трубач, и скелетик-ударник, и скелетик, дующий в бас-трубу, не больше столовой ложки, и дирижер – тоже скелетик, в ярком колпачке и с дирижерской палочкой, и микроскопические нотки вылетают из горла крохотных валторн.
Мальчишки в жизни не видели сразу такого множества костей!
– Кости! – смеялись все. – О, чудные косточки!
Песня стала удаляться:
Покрепче в руке темный Праздник держи,Грызи и глотай, не думай о смерти!Выбегай из длинного темного туннеляEl Dia de Muerte.Счастливый, счастливее всех – ты живой, ты жив!Calavera, Calavera…
Траурные, обрамленные черным газеты улетали белыми птицами в похоронной процессии ветра.
Мексиканские мальчишки убежали вверх по склону холма, догонять свою родню.
– Да, чудно, странно, чудно, – шептал себе под нос Том.
– Что? – спросил Ральф, стоявший рядом.
– Да то, что там, у себя в Иллинойсе, мы начисто позабыли, что к чему. Понимаешь, ну… все, кто умерли там, в нашем городе, – про них же позабыли! Все их разлюбили. Все их забросили. Никто не приходит посидеть на могилках, поболтать с ними. Представляешь, как им одиноко? Прямо тоска берет. А вот здесь – ты погляди, а? Горе и счастье, счастье и горе – все вместе. Сплошной фейерверк, игрушечные скелетики здесь, на площади, а там, наверху, на кладбище, у всех мексиканских покойников гости – семья их навещает, полно цветов, свечек, сладостей, все поют. Кажется, что День благодарения, верно? И все садятся обедать вместе, хотя только половина из них может есть, но разве в этом дело, если все вместе? Похоже на спиритический сеанс, когда держишься за руки с друзьями, только некоторых уже нету в живых. Да, Ральф, чудно…
– Да, – сказал Ральф, кивая головой в маске. – Чудно.
– Смотрите, скорее смотрите вон туда! – сказал Джи-Джи.
Мальчишки посмотрели.
На самой верхушке, на горке из белых сахарных черепов, лежал череп с именем ПИФКИН.
Сладкий череп Пифкина, да, но нигде, в кутерьме шутих и ведьминых колес, среди танцующих скелетов и летающих туда-сюда черепов, не было ни пылинки, ни следа, ни звука самого Пифа.
Ребята уже так привыкли к фантастическим выходкам Пифа – ведь он уже и на стенах Нотр-Дама сидел, и в золотом саркофаге ехал, – и сейчас им казалось, что он вот-вот выскочит, как чертик на пружинке, из кучи сахарных черепов, закутанный в белую развевающуюся простыню, и, чтобы напугать их, затянет загробным голосом что-нибудь похоронное.
Нет. Вдруг оказалось, что Пифа нет. Нет его.
И, может, никогда больше не будет.
Мальчишек затрясло. Холодный ветер нагнал туману с озера.
Глава 19
Вдоль по пустынной ночной улице, выйдя из-за угла, шла женщина. На плече у нее было коромысло с двумя одинаковыми чашами, полными раскаленных углей. Розовые груды жарких углей выпускали рои огненных светляков-искр, ветер подхватывал их и уносил вдаль. Там, где ступала она босой ногой, оставалась дорожка мелких, быстро гаснущих искр. В полном безмолвии – слышался только шорох скользящих шагов – она свернула в переулок и скрылась из виду.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
