– А это что?
– Что «что»?
– Т-ш-ш-шш!
Все навострили уши.
Они вглядывались в глубину длинного склепа.
Мумии глядели на них пустыми глазницами. Ждали – с пустыми руками.
А на самом дальнем конце глубокого темного подземелья кто-то плакал.
– А-а-а-ах… – доносилось до них. – О-о, – рыдал кто-то. – И-и-ии, – и тихие, горестные всхлипывания.
– Да это, ребята, это же Пиф! Я только раз слышал, как он плачет – но это он, точно, Пифкин. Он заточен здесь, в подземелье.
Мальчишки всматривались, широко раскрыв глаза.
И они увидели – в сотне футов, вдалеке, съежившись в углу, загнанный в самый дальний угол подземелья, кто-то маленький – шевелится! Плечи вздрагивают. Голова прижата к груди, прикрыта дрожащими руками. Скрытый руками рот жаловался, кривился от страха.
– Пифкин?..
Плач замолк.
– Это ты? – прошептал Том.
Долгое молчание, всхлипывающий вздох – голос:
– Я…
– Пиф, ради всего святого, что ты тут делаешь?
– Не знаю!
– Выходи, а?
– Нет, не могу. Боюсь!
– Слушай, Пиф, если ты останешься здесь…
Том замолчал.
«Пиф, – думал он, – если ты останешься здесь – то навсегда, пойми. Ты останешься здесь, в тишине и заброшенности. Ты так и будешь стоять в этой длинной очереди, и туристы будут приходить поглазеть на тебя и становиться в очередь за билетами, поглазеть еще разок. Ты…»
– Пиф! – сказал Ральф из-под маски. – Ты должен отсюда выйти.
– Не могу, – зарыдал Пиф. – Они не пустят.
– Они?
Но все догадались, что он говорит о длинной череде мумий. Чтобы выбраться, ему надо было пробежать, как сквозь строй, между двумя рядами кошмаров, таинственных ужасов, напастей, наваждений, нежити.
– Они ничего тебе не сделают, Пиф.
Пиф сказал:
– Нет, они все могут.
– …могут… – подтвердило эхо из глубины подземелья.
– Я боюсь выходить.
– А мы… – начал Ральф.
«…Боимся входить», – подумали все.
– Надо бы выбрать того, кто похрабрее… – начал Том и осекся.
Потому что Пифкин снова заплакал, и мумии стерегли и ждали, а ночь в длинном склепе была так беспросветна, что стоило сделать шаг – и пол расступится, проглотит тебя, и тебе уж нипочем не выбраться, не выкарабкаться. Пол скует твои щиколотки костлявым мрамором и будет держать мертвой хваткой, пока подземный холод не заморозит тебя на веки веков, не превратит в сухую, иссохшую статую.
– А может, двинуть всем сразу, кучей, а? – сказал Ральф.
И все попытались двинуться вперед.
Как громадный паук на многих ножках, они попробовали проползти сквозь дверь. Два шага вперед, один – назад. Один шаг вперед, два шага – назад.
– А-ах! – зарыдал Пифкин.
От этого звука они шарахнулись друг на друга, что-то бормоча в диком ужасе, подвывая, они откатились обратно к двери. Они слышали, как колотятся сумасшедшие сердца – и свое, и чужие.
– Ох, да что же это такое, что нам делать – он боится выйти, мы боимся войти, да что же нам делать, как быть? – причитал Том.
А у них за спиной, прислонившись к стене, стоял Смерч. Про него все забыли. В его оскаленных зубах язычком пламени мелькнула и погасла улыбка.
– Держите, ребята. Это его спасет.
Смерч достал из-под своего черного плаща знакомый бело-сахарный череп, на лбу у которого было написано: ПИФКИН!
– Спасайте Пифкина, ребята. Заключайте сделку.
– С кем?
– Со мной и другими, которых я не назову. Здесь. Разломите этот череп на восемь вкуснющих кусочков и раздайте всем. "П" тебе, Том, "И" – тебе, Ральф, половина от "Ф" – тебе Хэнк, вторая половинка – тебе, Джи-Джи, кусочек "К" – тебе, мальчуган, а кусочек-тебе, вот еще "И" и последняя – "Н". Берите сладкие кусочки, ребята. Вот наша темная сделка. Хотите, чтобы Пифкин был жив?
На него обрушился такой шквал возмущения, что Смерч едва не отступил. Мальчишки налетели на него, как стая собачонок, вопя во все горло, – как он посмел усомниться, что они хотят видеть Пифкина живым!
– Ну ладно, ладно, – успокоил он их. – Вижу, что вы хотите, и без дураков. Хорошо – готов ли каждый из вас отдать ему один год в конце своей жизни, а?
– Что? – сказал Том.
– Я говорю серьезно, мальчики: один-единственный год, один драгоценный год жизни, когда от нее останется лишь маленький огарок. Если вы скинетесь по годику, то сможете выкупить Пифкина из мертвых.
– По годику! – шепот, ропот, неслыханная сумма подсчета – недоумение. Трудно было сразу понять. Один год, да еще так нескоро, – его и не заметишь. Мальчишке одиннадцати-двенадцати лет не понять семидесятилетнего старика.
Год? Годик? Ясно, конечно, в чем вопрос? Само собой…
– Думайте, ребята, думайте! Это не шуточка – сделка с тем, у кого нет имени. Я не шучу. Это все взаправду, на самом деле. Вы принимаете суровые условия, и это серьезная сделка.
Каждый из вас обещает отдать один год. Сейчас-то вы этот годик и не заметите, вы слишком юны, и я читаю в ваших мыслях, что вы не способны даже вообразить себе, как это будет. Только много лет спустя – лет через пятьдесят, с этой ночи, или лет через шестьдесят, с этого рассвета, когда время для вас потечет быстрее, иссякнет, вы будете от всей души желать прожить еще денек-другой, посидеть на солнышке, порадоваться на мир, и вот тогда-то придет некий мистер Р (то есть – Рок) или миссис К (то есть Костлявая) и предъявит вам счет к оплате. А может, и сам я приду, мистер Смерч собственной персоной, старый друг вашей юности, и скажу: «Платите». Так что обещанный год придется отдать. Я скажу: «Отдавайте», и вам придется отдать.
Что это будет значить для каждого из вас?
А вот что. Тот, кто мог бы прожить семьдесят один год, должен умереть в семьдесят. А кому довелось бы дожить до восьмидесяти шести, придется расставаться с жизнью в восемьдесят пять. Возраст преклонный. Кажется, годом больше, годом меньше – невелика разница. Но когда пробьет час, ребятки, вы можете об этом пожалеть. Правда, зато вы сможете сказать: этот год я потратил не зря, я отдал его за Пифа, я жизнью выкупил славного Пифкина, самого дорогого друга, какой только жил на земле. Спас самое лучшее яблоко, готовое упасть с осенней яблони. Кое-кому из вас придется вместо сорока девяти лет подвести черту в сорок восемь. А кое-кто должен уснуть вечным сном не в пятьдесят пять, а в пятьдесят четыре. Ну, теперь вы понимаете все как есть? Можете сложить и вычесть? Арифметика вам ясна? Кто прозакладывает триста шестьдесят пять дней своей собственной, личной жизни, чтобы вернуть Пифкина? Думайте, ребята. Помолчите. Потом говорите. Наступила напряженная тишина – как в классе, когда все ученики впопыхах складывают и вычитают в уме. И они на диво быстро справились с подсчетами. Вопрос был решен сразу, хотя они и понимали, что через многие годы могут пожалеть о поспешном решении, о роковой опрометчивости. Но что же им оставалось? Только плыть саженками от берега, спасать утопающего мальчишку, пока он в последний раз не ушел, как под воду, в жуткую могильную пыль. – Я… – сказал Том. – Я даю год. – И я, – сказал Ральф. – Пишите меня, – сказал Генри-Хэнк. – Я! Я! Я! – наперебой кричали все остальные. – Вы поняли, что даете в залог, мальчики? Значит, вы и вправду любите Пифкина? – Да, да!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
