Потом поднял глаза и увидел друзей, которые ждали его – за миллион миль отсюда.
Том спрыгнул с крыльца, крича во все горло: – Ура! Ура! Ура-а-а!
Он бежал по дорожке, крича:
– Все в порядке, он в порядке, он жив! Пифкин в больнице! Аппендикс себе вырезал. Сегодня, в девять вечера! Успел вовремя! Доктор говорит, что он молодчина!
– Пифкин?..
– В больнице?..
– Молодчина?..
Все охнули, будто кто дал им под ложечку. Потом задышали часто, шумно, это был дикий крик, нестройный вопль торжества.
– Пифкин, о Пифкин, Пиф!
Ребята стояли на пифкинском газоне, на дорожке перед пифкинским крыльцом, перед его домом и в немом изумлении переглядывались, улыбаясь все шире, а слезы набегали на глаза, и все вдруг заорали, а слезы, счастливые слезы заструились по щекам.
– Вот здорово, здорово, красота, ох как здорово! – приговаривал Том, еле живой, плача от радости.
– Можешь повторить, – сказал кто-то, и он повторил.
И они все сгрудились в кучку и досыта наревелись на радостях.
Похоже, что ночь здорово отсырела от слез, и Том решил всех взбодрить.
– Вы взгляните на пифкинский дом! Стыд и позор? Слушайте, что надо делать!..
Они разбежались во все стороны, и каждый вернулся, прихватив с собой горящую тыкву, и все тыквы поставили рядком на перилах дома Пифкина, и тыквы улыбались до ушей самым беззастенчивым образом, поджидая возвращения Пифкина домой.
Мальчишки, стоя на газоне, любовались этими сияющими улыбками; костюмы на плечах, локтях и коленках у них были порваны в клочья, грим стекал со щек каплями и струйками, и громадная, чудесная, счастливая усталость наваливалась на них, тяжелила веки, наливала тяжестью руки и ноги, но уходить им не хотелось.
И башенные часы пробили полночь – буммм!
И снова, и снова – буммм? Буммм! – целых двенадцать раз.
И Канун Всех святых кончился.
И по всему городу захлопали двери, стали гаснуть огни.
Мальчишки начали разбредаться, прощаясь:
«Пока!», и «Привет!», и «Будь здоров!», и просто «Будь!», и доброй ночи, да, ночи. Газон опустел, но на крыльце Пифкина вовсю полыхали огоньки свечей, теплые огоньки, теплый дух печеной тыквы.
И Призрак, и Мумия, и Скелет, и Ведьма, и все остальные пришли домой, на свое крыльцо, и, стоя на пороге родного дома, каждый обернулся, и посмотрел на город, и вспомнил эту сказочную ночь – ночь, которую никто из них не забудет никогда в жизни, – каждый посмотрел на дома других через городские улицы, но все они особенно долго смотрели на высоченный Дом за оврагом, где мистер Смерч все еще стоял на самом верху крыши, окруженной балюстрадой из острых прутьев.
Мальчишки помахали руками, каждый со своего крыльца.
Дым, тянувшийся вверх из высокой готической трубы дома Смерча, помахал им в ответ.
Все новые и новые двери захлопывались во всем городе, запирались на ночь.
И с каждым звуком захлопнутой двери гасла тыква на громадном Дереве Всех святых – одна, другая, и еще, и еще одна… Дюжинами, сотнями, тысячами закрывались двери, гасли глаза тыкв, словно слепли, а над задутыми свечками курился ароматный дымок.
Ведьма постояла, вошла в дом, закрыла дверь.
Тыква с ведьминым лицом на Дереве погасла.
Мумия шагнула через порог и хлопнула дверью.
В тыкве с лицом мумии погас огонек.
Оставался только один, последний мальчишка во всем городе, один на своей веранде – Том Скелтон в своих костяных доспехах, ему смерть как не хотелось уходить в дом, а хотелось выжать последнюю, самую сладкую каплю радости из самого любимого праздника в году, и он отправил мысленное послание с ночным ветром к волшебному дому за оврагом:
– Мистер Смерч, а вы кто такой?
И мистер Смерч, стоя высоко на крыше дома, послал обратно мысленный ответ:
– Я думаю, ты знаешь, мальчуган, я думаю, ты знаешь.
– Мы еще встретимся, мистер Смерч?
– Через много-много лет – да, я приду за тобой.
И вот последняя мысль Тома:
– О, мистер Смерч, неужели мы никогда не перестанем бояться ночи, бояться смерти? И мысленный ответ полетел к нему:
– Когда ты достигнешь звезд, мальчуган, да, и станешь жить там вечно, все страхи отпустят тебя и сама Смерть истребится.
Том прислушался, услышал и спокойно помахал на прощанье.
Мистер Смерч там, вдали, поднял руку.
Щелк. Дверь дома захлопнулась за Томом.
Его тыква-череп на великанском дереве чихнула дымком и погасла.
Ветер играл ветвями исполинского Дерева Всех святых, на котором не осталось ни единого огонька, кроме одинокой тыквы на самой макушке.
Тыквы с глазами и лицом мистера Смерча.
На гребне крыши мистер Смерч наклонился, набрал полную грудь воздуху и – дунул.
Его свечка в его тыквенной голове затрепетала, угасла.
Но – чудо! – дым заклубился из его собственного рта, из ноздрей, из ушей, из глазниц, как будто его собственную душу задули, погасили в груди в тот самый миг, как душистая тыква испустила свой сладкий, теплый тыквенный дух.
Он провалился сквозь крышу своего дома. Крышка стеклянного люка закрылась за ним.
Откуда-то налетел ветер. Он раскачал все темные, курящиеся дымком тыквы на раскидистом, прекрасном Праздничном дереве. Ветер подхватил тысячи потемневших листьев и взметнул их в небо, погнал по земле навстречу солнцу, которое непременно взойдет.
Как и весь город, Дерево погасило последние тлеющие угольки улыбок и погрузилось в сон.
А в два часа, перед рассветом, ветер вернулся за оставшимися листьями.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
