— Елена Николаевна, я ведь не настаиваю на немедленном уходе из группы. Я могу подождать.
Елена Николаевна ничего не ответила. Я видел, что она расстроена случившимся: от нее уходил один из самых опытных сотрудников, с которым они много лет работали рука об руку.
— Ну что же, Джемс, — прервала, наконец, она молчание, — не скрою, мне очень жаль терять вас. Но задерживать вас не имеет смысла. Не могу же я насильно заставить вас заниматься тем, во что вы не верите.
— Разумеется, — вмешался Гасул. — А главное не это. Конт предлагает иной, интересный путь решения, в сущности, той же проблемы, и если удастся реализовать его идею, то мы получим колоссальное количество дешевой тепловой энергии. Работайте параллельно, делу это не повредит. Ну, а чья идея перспективнее, кто из вас окажется прав в научном споре — об этом можно будет судить только по результатам вашей работы.
Я возвращался домой один. Я шел и думал о том, что вот и у людей двадцать второго века не все идет так уж гладко, без всяких осложнений, как кажется на первый взгляд. И у них тоже бывают разногласия и столкновения, неприятности и трудности. Просто это была самая настоящая жизнь, которая всегда полна внутренних противоречий и сулит человеку не одни только розы.
* * *
Спустя несколько дней ученый совет института утвердил тему, предложенную Джемсом Контом. Он ушел работать в новую лабораторию, а я занял его место в группе, исследовавшей проблему микросолнца.
Потянулись дни за днями. Они были похожи и не похожи друг на друга. Похожи потому, что это были обычные трудовые будни. Не похожи потому, что не могут быть одинаковыми дни, наполненные интересной, увлекательной работой.
…Я помню: еще давно, в дни моей молодости, когда я учился на рабфаке при Московском университете, среди моих друзей возник спор о том, как будут жить люди при коммунизме. Мы лежали на нарах в нетопленном бараке, покрытые истрепанными шинелями, оставшимися еще с гражданской войны. Измученные голодом, холодом и постоянным недосыпанием, мы представляли себе райское житье в виде куска чистого ржаного хлеба и теплой комнаты. И вот тогда кто-то из нас задал вопрос: что, если обеспечить человека всем необходимым, захочет ли он тогда трудиться? Мы долго спорили в тот вечер. Не все было правильно и логично в наших словах, но главное мы поняли уже тогда: никогда человек не перестанет трудиться, потому что творить и созидать, постигать и покорять вселенную силою своего разума — это его естественная потребность.
Я жалел, что со мною не было моих старых товарищей. Я сказал бы им: «Посмотрите, какая интересная, увлекательная жизнь у наших потомков! Как грандиозны их дела, как велики их цели и как много, бесконечно много предстоит еще им сделать! Да кто же захочет стоять от всего этого в стороне? Иди выбирай себе любое дело, какое только тебе по душе, и твори, выдумывай, пробуй…»
Правда, вначале меня смущал непривычно короткий рабочий день. По этому поводу мы даже поспорили с Еленой Николаевной. Я как-то хотел после обеда вернуться в лабораторию. Она меня не пустила.
— Зачем? Никакой неотложной работы нет.
— А что же делать-то? Я совсем не устал и с удовольствием поработаю.
— Вы, по-видимому, считаете усталостью только состояние полного отупения.
— Нет, зачем же…
— Не спорьте. Я уже убедилась, что работать вы умеете, а вот отдыхать, извините, нет. Милый мой прадедушка, я вовсе не хочу, чтобы вы через пять-десять лет превратились в инвалида. Я знаю, что в ваше время считалось нормальным, когда люди к шестидесяти годам приобретали кучу разных болезней и наполовину теряли трудоспособность, а то и вовсе выходили из строя. Посудите сами, разве же это не нелепость: человек к шестидесяти годам приобретает уйму полезных знаний, накапливает богатый жизненный опыт, тут бы ему только и творить, а он уже выдохся, и ни к чему ни его знания, ни его опыт.
— Ну что же, поучите меня отдыхать.
— Поучу, обязательно поучу. А когда вы привыкнете к нашим порядкам, то и сами почувствуете, что значит работать всегда с ясной головой и свежими мускулами.
Однако моя «учеба» под началом Елены Николаевны была весьма недолгой. Очень скоро я нашел себе другого «учителя».
Мы с Виктором Платоновым продолжали время от времени посещать разрушенную подземную лабораторию. Как-то по возвращении оттуда Виктор спросил меня, что я собираюсь делать после работы.
— Не знаю, — ответил я. — Елена Николаевна что-нибудь придумает. Сегодня в парке на катке состоится состязание старейших конькобежцев, так моя праправнучка хочет, чтобы я принял в нем участие. Она, кажется, задумала сделать из меня настоящего спортсмена.
— А вечерами что вы делаете?
— Читаю в основном. Ведь пока я только по атомной физике ликвидировал свою отсталость. А в остальных областях у меня еще столько пробелов!
— Ничего, пробелы постепенно заполнятся, вы и не заметите как. С этим спешить не надо. Лучше приходите сегодня вечером в городской Дворец культуры. Там можно увидеть много любопытного. Может быть, и вы чем-нибудь заинтересуетесь.
— А у вас там есть какое-нибудь дело?
— Да. Приходите, я вам покажу.
В тот же вечер я отыскал Виктора Платонова в комнате любителей кибернетической радиотехники.
В комнате было довольно много народу. Пахло расплавленной канифолью и пригоревшей изоляцией.
Здесь собрались любители, паявшие свои схемы. К их услугам было все: и детали, и столы, и небольшие станки, и типичные схемы не раз проверенных в работе отдельных радиоустройств. Консультировал посетителей старик, профессор, как я узнал позднее.
За столиком в углу трудился Виктор. Он собирал какую-то схему. От его паяльника к потолку поднималась струя канифольного дыма.
— Никак не могу его приучить правильно паять, — пожаловался мне на Виктора старик консультант. — Он считает, что чем больше канифоли, тем лучше.
Виктор радостно приветствовал меня.
— Я думал, что вы не придете! — воскликнул он, пододвигая мне стул. — Садитесь.
Он не спеша стал рассказывать мне о приборе, над созданием которого он трудился здесь. Оказалось, что Виктор задался целью создать автоматического художника — аппарат, который бы мог снимать с картин абсолютно точные копии.
— Там, где дрогнула рука у художника, писавшего картину сотни лет назад, дрогнет кисть и у моего прибора, — объяснял мне Виктор. — Цвета и оттенки будут передаваться с математической строгостью. Я уже не говорю о размерах и масштабах. Здесь гарантируется точность в пределах нескольких микрон.
— Приходите на выставку, — продолжал он, — вам понравилась картина. Натягиваете холст, ставите прибор, включаете его, а сами идете дальше осматривать выставку. Через полчаса возвращаетесь в зал, а для вас готова точная копия в требуемом масштабе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
