— Так может, и я с вами? — попросился Збруев.
На листьях, на траве крупными шариками блестела роса. Было яркое, просторное, голубое утро.
Збруев и Валентина с косами на плечах поднимались к лесу по тропинке. Платье Валентины намокло от росы, облепило ее колени. В деревьях пели птицы. Глянцем сверкали под солнцем листья деревьев.
Они остановились над обрывом. Ржавые ветки сосен подпирали небесный свод. Внизу было поле, вилась речка, нанизывая на себя кустарник.
Збруев достал брусок, привычно отбил косу, скинул гимнастерку, поплевал на руки. Прошумев, трава мягко легла на землю.
Збруев косил старательно и со знанием дела. Ритмично отлетала вправо его рука. Поигрывали бицепсы на взмокших плечах. А Валентина шла следом — и время от времени поглядывала на то, как косит Мужик.
Они сидели у копны, отдыхали и по очереди пили теплую воду из бутылки.
— Нравится вам у нас? — спросила Валентина.
— Живописно, — сказал Збруев. — И покос хороший. У нас дома покосы хуже, одни кочки. Низина! Все камышом заросло. Тетка моя — хитрая баба! — на станции камышины продает. Десять копеек штука. И покупают! — засмеялся он.
Валентина тоже улыбнулась, потом сказала:
— Покупают, потому что красивые… Если бы я в городе жила — я бы тоже, наверное, покупала.
— Да-а… — протянул Збруев. — В городе — совсем другой образ жизни. А у вас здесь — я смотрю — и парней совсем не видно.
— Так их и нету, все на центральной усадьбе. Присылали к нам, правда, тунеядцев, — засмеялась Валентина. — Некоторые ребята были ничего. Твист научили плясать.
— Конечно, всех на одну гребенку не смеришь, — сказал Збруев. — Бывает, что и хороший человек — а попадет в такой переплет… — Збруев вздохнул. — Вот меня тоже жизнь била… Еще как била!.. Эх, что говорить! — добавил он, заметив сочувственный взгляд Валентины, — и встал. — Солнце высоко, поторапливаться надо…
Солнце стояло высоко.
Куры зарылись в пыль. Высунув языки, в тени заборов валялись псы.
Валентина полола на огороде.
Подошли две женщины, остановились у забора.
— Вальк, — сказала одна. — Чего спросить надо…
— Ну? — разогнулась Валентина.
— Кто это к тебе такой?
— Знакомый, — сказала Валентина. — По почте познакомились.
— И что?..
— Вот приехал.
— Ну а дальше.
— А что — дальше? — сказала Валентина и серьезно добавила: — Битый он жизнью человек, пусть отдохнет, осмотрится…
В это время доска на крыше дома затрещала и откинулась — и в дыре появилась физиономия Збруева.
— Крыша-то у вас — решето! — крикнул он. — Инструмент есть?
— В сараюшке!
Збруев закрыл дыру, спустился с чердака вниз. В сарае отыскал ящик с инструментами. Вытащил ржавый молоток, гвозди, рубанок…
Солнце перевалило через горизонт, и тени снова начали удлиняться. Подсыхала между грядками выполотая сорная трава.
Валентина полоскала белье в речке.
Збруев сидел в сторонке, подстелив газетку, и покуривал.
— В общем, поносило меня по жизни… — неторопливо рассказывал он. — Один раз даже чуть в сектанты не попал.
— Господи! — ахнула Валентина. — И в сектанты!..
— Было. Один меня все сманивал, вином поил… Иди, говорит, в сектанты, ничего для тебя не пожалею. Спасибо свои ребята, демобилизованные, отбили…
Валентина слушала, забыв про только что выполосканное полотенце, и с него текли струйки воды.
— Надо же… сколько вы в жизни перетерпели!..
— Всего не расскажешь!.. — махнул рукой Збруев — и встал. — Давайте, помогу.
— Что вы! Мужчине белье полоскать. Засмеют!
Валентина перекинула коромысло через плечо — и пошла, а Збруев — за ней.
— Или вот еще был случай… — сказал он.
Свечерело. Потемнел и слился в сплошную стену лес. Вспыхнуло первое окошко на другом конце деревни.
О дно подойника звякали струйки молока. Валентина доила корову, а Збруев сидел рядом, покуривал и продолжал свою печальную повесть.
— А самое, конечно, тяжелое, это что один на свете… Сирота ведь я. Ни отца, ни матери. Только тетка, которая — с камышом-то… И в личной жизни… Дружил я, правда, с одной девушкой, артисткой… Скажу вам честно: изменила она мне. И главное, очень подло. С одним генералом!
Збруев говорил задушевно и искренне, и было похоже, что наступил момент, когда он сам уже безоговорочно верит в свои рассказы.
— И что же, — печально спросила Валентина. — Так вас никто и не пожалел в жизни, не полюбил?..
Збруев отряхнул пепел и вздохнул.
— Ну… если уж до конца… любила меня одна девушка. Так любила — это рассказать даже нельзя… В шахматы я ее, подлец, проиграл.
И что с ней стало?
— Так вот — тот самый сектант, помните?.. он ее и заманил, — сказал Збруев.
Валентина смотрела на Збруева потрясенная, охваченная бурной бабьей жалостью.
— Бедненький вы мой… Расстраиваю я вас, все выспрашиваю, раны шевелю… Да ведь я так думаю: чего же человеку от человека таиться, раз наболело?..
— А… — махнул рукой Збруев. — Что прожито, то прожито. Не переиграешь…
Збруев спал на сеновале.
Полоска света пробежала по стене. Скрипнула лестница.
— Костя…
Збруев, не открывая глаз, вскочил.
— А?.. Что? Подъем?
— Костя, — тихо сказала Валентина. — Это я.
Проснулся Збруев на широкой кровати Валентины, отороченной белым кружевным подзором. Рядом с его головой лежала смятая вторая подушка. На подушке спал кот.
— Валя!.. — закричал Збруев, протирая глаза.
— Что кричишь, тут я, — улыбнулась Валентина, заглядывая с кухни.
— А, — успокоился Збруев. — А то я смотрю: где ты, а ты уже, оказывается, встала…
— Я уже и на ферме была, — сказала Валентина, — всю скотину подоила, покормила. Сейчас тебя кормить буду!
Збруев блаженно потянулся.
— Иди сюда!
— Нет, Костенька, у меня каша варится.
Валентина подошла к шкафу, привстала на цыпочки, потянулась за солью. Платье оголило ее икры.
— Валь, — снова позвал Збруев.
— Ну что?
Збруев подумал:
— Дай… папиросы.
Валентина пригрозила Збруеву пальцем и, пробегая мимо него, бросила пачку и спички.
— Натощак курить вредно, — сказал Збруев. — Молочка бы, что ли, дала…
— Ох и хитрый! — засмеялась Валентина.
Она налила молока в кружку, поставила ее на деревянную лопату для хлебов — и протянула Збруеву.
— На тебе молочка!
Збруев мгновенно схватил лопату за другой конец.
— Отдай! — закричала Валентина.
— Не отдам!
— Мне нужно, — хохотала Валентина.
— И мне нужно.
Перехватив лопату, Збруев притянул к себе Валентину. Валентина, смеясь, отбивалась. Все замешалось в барахтающемся комке: лопата, руки Збруева, ноги Валентины, ее волосы, подушка — и изумленный кот.
Валентина, тяжело дыша, раскрасневшаяся, поднялась, шлепнула Збруева по спине, и оправляя платье, пошла обратно на кухню.
Збруев снова вытянулся на кровати.
— Валь, а ведь как хорошо, что мы с тобой нашли друг друга, правда?
— Правда… — счастливо улыбнулась Валентина у плиты.
Збруев появился на кухне, натягивая гимнастерку. Сел на лавку.
— Я тебе вчера немножко неверно рассказывал… Волновался. Генерала-то как такового не было. Артистка — была… потом я заехал к одной ткачихе в Краснопрядск, и еще к комсомольскому работнику, у вас тут, в Верхнегорске…
Валентина слушала не оборачиваясь.
— Это что же, у тебя вроде — смотр происходит?
— В каком смысле?.. Да что ты, Валюша!..
— Ну вот, — тихо сказала Валентина, — еще одну посмотрел и можешь ехать дальше…
Збруев вскочил с лавки, развернул Валентину к себе лицом и заговорил убедительно и радостно:
— Ты думаешь, у меня с ними что-то было? Ничего не было! Да ты сама подумай — если бы было что-то стоящее, неужели бы я к тебе сюда, за тыщи километров поперся?!
И по лицу Валентины сразу понял, что с радости ляпнул что-то непоправимое.
— Ой… Валь, да не слушай ты меня, дурака! Мало ли что язык… ну пошутил я… Мы же свои люди! А?.. Валюша!
Но было поздно.
Не ответив, Валентина вышла из комнаты — и вернулась с чемоданом Збруева. Открыла его — и стала бросать туда збруевские пожитки: зеркало, бритвенный прибор, сапожную щетку.
— Ты что это, Валь? — насторожился Збруев.
— Одевайся! — сказала Валентина. — Живее. Ну!
Збруев, не спуская с нее глаз, послушно натянул штаны.
Валентина защелкнула чемодан — и поставила перед Збруевым.
— А теперь — иди отсюда!
— Как?..
— Вот так. Как пришел!
— Валь… — заморгал Збруев. — Да как же это… после всего!.. Я же тебя люблю!
— А я — нет! Думаешь, раз письма писала — значит, уж и люблю? Посиди-ка здесь вечерами — самому черту станешь писать!
