— И это все, что вы знаете об мне?.. Это ложь и выдумки пустомель. Чем сочинять небылицы, шли бы они лучше щупать девок в кустах.
Чтобы успокоиться, он допил вино и сказал:
— Моя история подходит к концу. В итоге я все-таки стал священником, получил приходы сразу в церкви Св. Мартина в Медоне и в церкви Св. Христофора в Ле Мане.
Так прожил я два года. Я лечил там больных, поскольку именно это все же являлось моим истинным призванием, и писал пятую книгу о Гаргантюа и Пантагрюэле, не слишком утруждая себя на поприще кюре. Из-за этого у меня отобрали приход, обвинив в нерадивости... А вскоре 4 апреля 1553 годя я умер в Париже, в доме как раз за церковью Святого Павла, что неподалеку от Сены. И было мне 59 лет от роду...
Теперь вы знаете об мне все, за исключением тех женщин, которых я любил, и тайн, о которых я все-таки поведал в моей книге, более серьезной, чем думаете о ней вы и эти безмозглые ослы из Сорбонны. Но надеюсь, что в один прекрасный день читатель неожиданно для себя самого поймет все то, о чем я хотел сказать в ней.
Он встал, давая понять, что разговор закончен.
Я возвратился в Париж весьма озадаченный. И прежде, чем поведать вам о метре Франсуа, мне захотелось полистать книги о его жизни...
Создатель Панурга не солгал мне... Вопреки существующему о нем мнению, он никогда не был шутом и не терпел вульгарщины. Он был дотошным ученым, одним из самых больших эрудитов и медицинских светил своего времени.
СТРАННЫЕ МЕТОДЫ РАБОТЫ ЗОЛЯ
Если бы г-ну Мориаку (Франсуа для особ из благотворительного общества) пришла в голову мысль написать роман о куртизанке —естественно, терзающейся мыслью о своем грехе,— и никто из членов семьи не смог, как обычно, послужить ему прообразом, он сделал бы его героиней такую великую актрису, что многие читатели были бы поражены его беззастенчивостью.
Если бы г-н Мориак (месье Франсуа для неприступных дам) поместил свою куртизанку в обстановку, настолько детально выписанную, что посвященные смогли бы узнать в ней квартиру одного из министров, то читатели, конечно же, сочли бы, что это чересчур.
И, наконец, если бы г-н Мориак (Святой Франсуа для патронесс), описывая роскошный и несколько легкомысленный ужин, заставил своих героев есть те же блюда, что были на последнем обеде у монсеньера архиепископа, не один читатель был бы глубоко разочарован.
Между тем г-н Мориак (красавчик Франсуа для девиц из Себасто) лишь последовал бы примеру Золя...
У последнего, в сущности, не было ни глубокого знания человеческих душ, ни воображения, и, чтобы писать свои романы, он был вынужден скрупулезно фиксировать все, что видел у людей, несколько неосторожно пригласивших его в свой дом.
Возьмем, к примеру, его роман «Нана»: рассмотрение событий и персонажей, послуживших источниками для романа, раскроет нам секрет того, что в шутку называли «натурализмом», и продемонстрирует методы работы автора «Человека-зверя».
Однажды в 1877 году Золя зашел навестить своего друга Мане. Тот рисовал портрет актрисы Генриетты Озе, ставшей знаменитой из-за своей связи с принцем Оранжским.
Золя, увидевший краешек очаровательного нижнего белья этой соблазнительной особы, пришел в сильное волнение. Сев в углу мастерской, писатель, никогда не встречавшийся с «дорогими кокотками», с удивлением слушал весьма фривольные рассказы актрисы о жизни содержанки. Несколько минут спустя он вынул из кармана записную книжку, с которой никогда не расставался, и, спрятавшись за одну из картин, стал лихорадочно делать записи, краснея при этом, как юнец, которого застали за тем, что он подглядывал в замочную скважину.
В 7 часов, не обмолвившись ни словом с моделью Мане, он откланялся и вернулся домой, решив написать роман о гнусности мира, который он только что для себя открыл.
Он встал около стола и начал протирать стекла своего пенсне большим клетчатым носовым платком, который мадам Золя выдавала ему каждую неделю на следующий день после того, как белье было выглажено. Внезапно им овладело беспокойство.
Сумеет ли он описать жизнь куртизанки, он, не знавший ничего иного, кроме серой и однообразной жизни мелких буржуа, вышедших из среды лавочников?
Бывший служащий издательства Ашетт, в сущности, никогда не бывал ни в ложе актрисы, ни в салоне светской женщины, ни в отдельном кабинете, ни, разумеется, в спальне одной из этих сладострастных женщин, которыми владели короли Парижа и даже Европы.
Имея, таким образом, весьма смутное представление об обществе, в котором царил разврат и которое он намеревался описать, Золя вооружился записными книжками, водрузил на свой мясистый нос пенсне и отправился «на охоту»...
Сначала он обратился к тем из своих друзей, у кого был опыт в любовных делах: Мопассан поведал ему о своих последних победах, у Анри Сеара он смог прочитать его личный дневник, полный рассказов об изысканных ужинах и оргиях у женщин легкого поведения, а от Людовика Алеви, завсегдатая театральных кулис, он узнал о жизни актрис. Благодаря Алеви он познакомился с Дельфиной де Лизи, Анной Делион и Бланш д'Антини. Последняя стала во многом прообразом героини его романа. Бланш буквально поразила Золя той роскошью, в которой жила. Наблюдая за ее жизнью, Золя исписал не одну записную книжку. Бланш выливала в ванну 200 бутылок шампанского, чтобы, как она говорила, «окунуться в нем». Ее ночная ваза была из массивного серебра с выгравированной на ней монограммой...Следует отметить, что Бланш была незаурядным созданием. В отличие от любой уважающей себя куртизанки, она делила ложе не только с богатыми любовниками. У нее были «свои нищие» — молодые люди на одну ночь, которые приглянулись ей по той или иной причине (по какой именно, она тщательно записывала в своем дневнике).
Вот отрывок из него:
«Пилотель: за свою шевелюру.
Эрве: за свой талант.
Миллер: за то, что он бакалавр.
Джейм: за свое простодушие.
Люс: за утонченность.
Гамбургер: за шикарность.
Против многих фамилий стояла фраза, свидетельствовавшая о добром сердце мадемуазель: «... потому что он меня об этом просил».
Столь необузданный темперамент не мешал Бланш «быть религиозной». В ее будуаре висело даже послание папы Пия XI, в котором он благодарил ее за щедрые пожертвования в пользу церкви. Письмо начиналось следующими словами:
«Моей дочери, добрейшей Бланш д'Антини...».
Как же легко было удовлетворить всех, и Его Святейшество в том числе...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
