Егор талантливый хирург, и как все одарённые люди, живёт только своей работой. Пытаться что-то в нём изменить бессмысленно, заставь я выбирать — Егор предпочтёт не меня, а работу. Дежурством он сегодня поменялся потому, что не хочет оставлять без присмотра трудного пациента.
Я ревновала Егора не к работе, и даже не к хорошеньким пациенткам или врачихам, а к его увлечённости, к тому, что он нашёл дело, которое заполнило его жизнь, придало ей смысл. Я не столь удачлива. Лингвистика для меня способ прокормиться, но не образ жизни. Пустовато мне работается, скучно.
Поэтому сложные переводы и получаются с таким скрипом.
Я опять взяла подстрочник, стала прикидывать, как из мёртвого текста сделать живое заклинание. Ворчал Гаврилин, затейливо и многокрасочно, как может только филолог, крыл матом волшебников, которые с ним, ведущим специалистом, обращаются хуже, чем с собакой.
Везде одно и то же — и у дворни, и у равновесников.
Злость и раздражение достигли высшей точки. Я отложила перевод и стала сочинять собственное стихотворение. Исчёркала три листа, прежде чем слова сложились в нечто осмысленное.
Не жди сочувствия напрасно,
Тебя жалеть я не могу.
Страдания, любому ясно,
Себе несёшь ты как врагу.
Проходят мимо дни и годы
Сплошной бесцветной чередой,
Судьбы неведомые коды
Лежат как письма пред тобой,
Воспоминанья о невстрече,
О том, что так и не сбылось…
Не лги: от слёз не будет легче,
Уныние — докучный гость.
Я за тебя решить не в силах
Как надо путь свой прочертить,
Чем разорвать круг дней постылых,
Как выпрясть жизни своей нить.
Я не спасу тебя от боли,
Не разгоню тяжёлых снов,
Ведь жизнь твоя в твоей лишь воле.
Но всё. С меня довольно слов.
Не знаю, себе я это сказала, Гаврилину, Павлу или Веронике. Наверное, всем нам.
Я переписала стих начисто и убрала в сумку. Это не для чужих глаз.
* * *
В Троедворье объявлена десятидневка праздничного перемирия в честь зимнего солнцеворота и Нового года. По традиции, все зимние торжества устраивают сумеречные. Сегодня первый из пяти запланированных балов.
Помпезная роскошь концертного зала, песенки российских и зарубежных поп-звёзд вперемешку с велеречивыми и полными скрытых намёков выступлениями большаков и директора. Официальная часть заканчивается, артистов деликатно выпроваживают в банкетный зал для незнанников и пытаются туда же, в компанию им подобных, выпихнуть и троедворских простеней. Кто-то уходит, другие, в том числе и я, притворяемся, что не понимаем намёков. Это дело принципа, троедворцы должны оставаться с троедворцами. Высшее руководство кривит морды, но приказать нам убираться прямым текстом не решается, надо соблюдать видимость единства.
К нам пытаются прилепиться некоторые артисты. Как и все творческие люди, они обладают высокоразвитой интуицией и чувствуют, что самое интересное, важное и судьбоносное творится именно здесь, в банкетном зале поменьше и поскромнее.
— Вам нельзя носить драгоценности, — говорит мне высокий хлыщеватый парень с крашеными светлыми волосами. Одет он в обтягивающие кожаные штаны и кружевную рубашку, хлопает обильно намакияженными глазками, улыбается напомаженными губками и старательно изображает гомосексуалиста, а сам шарит липким похотливым взглядом по моим пышным формам.
— Вы плохой актёр, — сказала я. — Принять вас за гомика может только слепоглухой.
— Да? — огорчился парень. — Мне самому не нравится. Но надо. Хороший имиджмейкер обязан быть гомиком, иначе клиент не пойдёт.
— Хороший имиджмейкер обязан быть умным и талантливым, — отрезала я. — Тогда и клиент пойдёт. А «закосы» под геев нужны только бездарям.
— Вы всегда такая прямолинейная? — серьёзно спросил он. — Людям редко нравится правда.
— Я здесь не для того, чтобы кому-то нравиться.
— А зачем?
— Не знаю, — ответила я.
Имиджмейкер оглядел меня внимательным взглядом, немного подумал.
— Боюсь, тут вам никто не подскажет. Придётся решать самой. — Подумал ещё немного и сказал: — А драгоценности вам всё-таки носить нельзя. Только украшения из кожи, дерева или кости. Причёску тоже надо поменять. Никаких локонов и сложных укладок. Вам нужен классический античный пучок с прямым пробором или свободно распущенные волосы, безо всяких завивок. Можно с ободком или невидимками, чтобы в глаза не лезли.
— Почему? — удивилась я.
— Такому лицу ничего не должно мешать. И в одежде, и в причёске только самые простые линии, чтобы ничего не отвлекало внимания от вас самой.
Идея странная, но интересная. Мне захотелось попробовать.
— Сувенирная лавка ещё работает, — сказала я. — Идёмте покупать берестяное ожерелье.
Но купила я две маленькие кожаные заколки, костяные серьги и кулончик на плетёном шнурке. Перед зеркалом в магазине разрушила произведение парикмахерского искусства и поменяла украшения.
Как ни странно, но к роскошному платью из блестящего кручёного шёлка и простая причёска, и незатейливые аксессуары подошли идеально. Теперь было видно не наряд, а меня саму, платье стало не более чем удачным фоном. Я с удовольствием посмотрела на своё отражение.
— Зря я вам это посоветовал, — досадливо сказал имиджмейкер. — Слишком ярко получилось.
— Ну и хорошо, — ответила я.
— Нет, — покачал он головой. — Вы сейчас как огонь в ночи. Слишком многие захотят погасить.
Я только фыркнула презрительно и вернулась во внутренний, троедворский зал. Имиджмейкера нетерпеливо ждали во внешнем.
Теперь, когда ушли незнанники, маскирующее волшебство убрали, и зал обрел свои истинные размеры — почти во весь этаж гостиницы. Пол устлан иранскими коврами — на троедворских приёмах принято ходить босиком. Стены и потолок отделаны золотом, серым нефритом, агатом и другими камнями, названий которых я не знаю. Мебель из драгоценных пород дерева, люстры из горного хрусталя и прочие атрибуты кичливой роскоши.
Усадили вовлеченцев в конце стола у двери, через которую ходили официанты — эльфы и домовые.
Меня такая мелочность насмешила.
— Ну и чего ты скалишься? — зло спросил меня Гаврилин.
— Андрей Иванович, — ответила я, — на банкеты ходят, чтобы пожрать на халяву разных вкусностей. На искусство поваров наше место за столом не повлияет.
Гаврилин скрипнул зубами.
— Нас считают людьми третьего сорта, ещё ниже вампиров, а ты говоришь о жратве! — сказал он.
— Андрей Иванович, высокомерие и снобизм — верные признаки острого комплекса неполноценности. Хвастаться происхождением способны только полные ничтожества, которые не могут похвастаться делами. То, что волшебники всячески стараются показать простеням своё привилегированное положение, говорит только об одном — они чувствуют наше превосходство.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
