— Андрей Иванович, высокомерие и снобизм — верные признаки острого комплекса неполноценности. Хвастаться происхождением способны только полные ничтожества, которые не могут похвастаться делами. То, что волшебники всячески стараются показать простеням своё привилегированное положение, говорит только об одном — они чувствуют наше превосходство.
— Равновесница, — вмешался в разговор Лопатин, — ты соображай, что несёшь!
— Пашенька, а ты перечитай Генеральный кодекс. Кто от кого должен прятаться?
— Вовлеченцев дела простеньского мира не касаются. Мы принадлежим миру волшебному.
— И каково быть частью движимого имущества Серодворья? — поинтересовалась я. — Как у вас подразделяются орудия труда — на молчащие и говорящие или на мебель, электронику и вовлеченцев?
— Так же как и у вас, — с ненавистью ответил Павел. — Золотой треугольник, — кивнул он на мою брошь равновесницы, — не избавил тебя от метки принадлежности.
— Верно. Только я ещё не забыла, что миром правят простени, а не маги с оборотнями. Удел волшебников — на тараканий манер прятаться по щелям.
— Простени правят другим миром, — сказал Гаврилин. — Мы тот мир потеряли, и теперь живём в мире, которым правят волшебники.
— Только находится этот мир всё в том же Камнедельске, — заметила я.
— Нам это ничего не даёт, — ответил Павел.
— Ошибаешься, — уверенно сказала я. — Вам это даёт очень многое, только вы брать не хотите. Обо мне речи нет, я заурядная рабочая лошадь от лингвистики, таких на любом углу десяток. Но ты, Паша, отличный юрист, один из лучших на Урале, а может и во всей России. Без тебя Серодворье в первой же судебной разборке с другим двором или равновесным трибуналом на голую задницу усядется. Специалиста такого уровня надо на руках носить и пылинки сдувать. А Ольга Петровна и вся её свора обращаются с тобой хуже, чем с уличной шлюхой. Но ты терпишь. Или тебе всё это нравится?
— Ты тоже терпишь, — сипло проговорил Павел.
— Нет. Я на любой удар всегда даю сдачи.
— Толку-то, — буркнул Гаврилин.
— Потому что я одна. Если бы все вовлеченцы отстаивали свои честь и достоинство, ранговики считались бы с нами как с равными. Вся беда в том, что помнить о чести и достоинстве могут только те, у кого они есть.
— Это оскорбление, — дёрнулся Гаврилин.
— Это констатация факта, — ответила я. — Если вовлеченцы безропотно терпят оскорбления, то никаких чести и достоинства у них нет.
— «У них»?! — разъярился Гаврилин.
— Я сопротивляюсь.
— Бессмысленно сопротивляться тем, кто несоизмеримо главнее!
— Главнее тот, — ответила я, — без кого нельзя обойтись. Простени без волшебников обойтись могут. Волшебники без простеней — нет. Это волшебникам необходимы экономисты и сантехники, адвокаты и портные, рифмачи и повара. Исчезнут вовлеченцы — и волшебники не смогут существовать в мире простеней. А мы исчезновения чародеев даже не заметим.
— Не заметим исчезновения талисманов? — ехидно сказал Павел.
— А сколькими из них ты пользуешься? — поинтересовалась я. — И какие нельзя заменить технологией?
Лопатин и Гаврилин насупились — отвечать было нечего, талисманы нам доставались самые примитивные и легко заменяемые на технику.
— Но волшебники… — начал было Гаврилин.
Я перебила:
— …стадо высокомерных неумех, которые трусливо прячутся от простеней-незнанников и гаденько отыгрываются на простенях-вовлеченцах. Так себя вести могут только полные ничтожества.
— Вы готовы ответить за свои слова, вовлеченка Дробышева? — прозвучал у меня за спиной голос Люцина, чаротворца и директора Совета Равновесия.
Я обернулась. Весь зал смотрел на меня. Оказывается, наш спор давно слушали все присутствующие, от Люцина и большаков до подавальщиков-эльфов. Пришли даже повара с кухни, стояли в коридоре. Что отступать, что оправдываться уже поздно — теперь можно только продолжать атаку. Я встала, шагнула к Люцину.
— А вы готовы ответить за свои поступки на «мосту истины», директор Люцин? — спросила я.
В зале охнули — кто испуганно, кто возмущённо.
— Это вызов? — медленно проговорил Люцин, маленький и толстый брюнет лет тридцати пяти с обширной лысиной в обрамлении жиденьких кудряшек и с лоснящейся красной физиономией. В золотистой рясе он был похож на завёрнутого в парчу поросёнка.
Мне коротко ломануло виски, и по залу прошелестело хихиканье, поросячья ассоциация публику позабавила. Обереги вовлеченцам выдают слабенькие, пробить легче лёгкого, и, судя по тому, как побагровела от злости рожа Люцина, он крепко пожалел о собственной скупости.
— Это вызов? — повторил Люцин.
— Пока вопрос, — ответила я. — Но может стать вызовом.
— Не посмеешь!
— А ты проверь.
— Я не ступлю на «мост» с холопкой, — высокомерно бросил чаротворец.
— Отказ — это признание вины, — напомнила я. — Со всеми должными последствиями.
— Ты простеньша, — ответил он. — И не сможешь открыть «мост».
— Но ты чаротворец. И вроде бы должен справиться. А не сумеешь, открывателем может стать любой волшебник в этом зале, хоть нулевик.
Люцин взял меня за подбородок, приподнял голову и заглянул в глаза. Взгляд холодный, пронзительный и тяжёлый. Мне показалось, что я падаю в бездну. От ужаса я едва не завизжала, но сработали другие рефлексы. Я больно ударила Люцина по руке.
— Это оскорбление! — жёстко сказала ему.
Мои родители терпеть не могут, когда в фильмах мужчина приподнимает лицо женщины за подбородок. Или взрослый — лицо ребёнка. Унизительный жест. Если хочешь заглянуть человеку в глаза, прикоснись к его плечу так, чтобы он сам захотел на тебя посмотреть. А не умеешь — не стоишь того, чтобы на тебя смотрели.
Чаротворец смерил меня оценивающим взглядом.
— Извини, — слегка поклонился он. — К своему стыду, я не искушён в этикете.
— Извиняю.
Люцин хмыкнул.
— Новогодняя вечеринка неподходящее время для ссор, — сказал он. — Плохо, когда на общем празднике ссорятся даже люди разных дворов, и тем более негоже ссориться коллегам. А игнорировать столь роскошное угощение означает выказывать неуважение к искусству поваров. Это было бы несправедливо.
Он обернулся к домовым.
— Будьте любезны, принесите мне стул и прибор.
Сел чаротворец во главе нашего стола, и мы с Лопатиным Гаврилиным и серодворской вовлеченкой средних лет оказались на местах советников — сразу после директора. Мне это аппетита не испортило, Павел быстро освоился с ситуаций и азартно поддержал застольную беседу о вокальных достоинствах сегодняшних звёзд, а Гаврилину с сумеречной кусок в горло не шёл, сидели как на иголках. Демократия — ноша тяжкая, не всем по силам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
