— Тогда подумай.
Сэр Томас поднялся, подошел к ней и, похлопав по руке, улыбнулся.
— Хочешь, я открою тебе один секрет?
Она кивнула.
— Ты права. Молодой человек не нуждается в богатой наследнице. Он приехал сюда по другой причине.
— По какой же?
— Боже милосердный, ты не знаешь, девочка? Он вернулся из-за тебя. Я наблюдал за ним, и поверь, он сам не свой. Он терзается и мучается, потому что никогда раньше не страдал от душевных ран. С ним такого никогда не было.
— Какая душевная рана? Он прекрасно выглядит.
— Та, которую ты наносишь ему лишь своим присутствием, моя маленькая рассеянная ученица. Иной раз, Ориел, я понимаю, почему твои тетки приходят в отчаяние, общаясь с тобой.
— Ты не прав. Он, должно быть, хочет получить мои драгоценности и поместья.
— Думай как хочешь.
Эта загадочная покладистость деда заставила Ориел с подозрением взглянуть на него, но тот уже перелистывал книгу со стихами Томаса Уайета.
— Помнишь, что я сказал о надписи на моем надгробном камне?
— Что? О, конечно, дедушка Томас. Если меня будет что-то беспокоить или я буду в чем-то сомневаться, то пойду в церковь и прочту ее.
— Это поможет проникнуть в тайну.
Томас потер золотое тиснение книги.
— Уайет обладал большим даром. Мне его поэзия доставляет такое же удовольствие, как неразгаданные тайны и символический смысл цветов. Я тебе говорил, что нашел одну из своих старых книг, в которой рассказывается о языке цветов? Вот она — на столе. — Сэр Томас открыл книгу на середине и перевернул несколько страниц. — Колокольчик символизирует постоянство, горечавка — несправедливость, а ирис — любовное послание. Вспомни, Ирис был посыльным, у греческих богов и появлялся перед людьми в виде радуги.
Томас повернул книгу так, чтобы Ориел могла видеть цветные рисунки, и затем захлопнул ее.
— А теперь, почему бы тебе не отправиться в свою комнату и не надеть красивое платье? Пора спускаться к ужину.
— А что плохого в моем платье? — Ориел оглядела свое удобное простенькое платьице.
— Ничего. Только ты должна одеться получше для своего гостя.
— Я не одевалась для других женихов, даже для Хью Уоторпа.
— Никто из них не следил за каждым твоим движением и не смотрел на тебя, как этот.
— Ты не преувеличиваешь, дедушка?
— Ну, пусть это будет моей причудой. Переоденься ради меня.
Ориел вздохнула и, смягчившись, ответила:
— Только ради тебя.
— Конечно же, девочка. Я буду очень рад.
Она отправилась в свою комнату и попросила Нелл, чтобы та достала ей нарядное платье. Служанка посмотрела на нее с удивлением, и к Ориел опять вернулось плохое настроение. Затем наступил час пытки. Сначала ей пришлось влезть в юбку с фижмами, и Ориел показалось, что верхнюю половину ее тела насадили на конус. Нелл туго зашнуровала узорчатое парчовое платье, в котором преобладали зеленые тона, открытое спереди в виде перевернутой буквы «V», чтобы можно было разглядеть золотистую нижнюю юбку. Тяжелый золотой пояс стягивал талию, с него свисал серебряный футлярчик с ароматической солью.
Изо всех предметов туалета лишь мамино ожерелье не доставляло ей беспокойства, только его она по-настоящему ценила. Ожерелье представляло собой золотую цепь, с которой свисал кулон с зеленым камнем в окружении золотых бусин. Овальный камень был отполирован до блеска. Его цвет оттенял зелень ее глаз. Но ожерелье не могло компенсировать мучений, связанных с переодеванием.
Хуже всего было то, что ее волосы были утыканы шпильками и обвиты золотой цепочкой в форме спирали. Теперь она даже не знала, что больше всего ей мешает: ноги, грудь или голова. Если бы не обещание, данное дедушке Томасу, то она с радостью сбросила бы этот панцирь с тела и выкинула бы все шпильки из волос.
Во всех своих мучениях она винила Блэйда, из-за которого Томас попросил ее заменить привычную одежду на этот наряд. Она не желала, чтобы он оставался в ее доме. Блэйд приставал к ней, хотя она не давала ему повода, вызывал в ней странные ощущения, и вообще она не доверяла ему. Может быть, он наделал долгов во Франции и нуждался в богатой жене? Наверное, это и есть та самая причина, по которой он пытался соблазнить ее. Но скоро, он поймет, что она-не доверчивая дурочка, за которую он ее принимает. С этими мыслями Ориел спустилась по лестнице в большую гостиную, где к ужину уже собралась вся семья.
К ее облегчению, Блэйда там не было и он не видел, какое изумление вызвал у присутствовавших ее новый облик. Кузены, кузины и тетки уставились на нее так, словно в комнату вошло привидение. Джоан проницательно изрекла:
— Мама, Ориел надела платье.
— Зеленое платье, — добавила Джейн, как будто все вокруг сразу лишились зрения.
— Хорошо, — пробасила Ливия. — Наконец ты оделась так, как и подобает девушке твоего положения.
Лесли подошел к ней и поклонился.
— Сестричка, ты великолепна.
— Спасибо на добром слове, — ответила Ориел. У Лесли была привычка говорить приятное людям — даже своей матери Ливии. Ориел оглядела своих родственников. Долго они еще будут пялиться на нее? Нет ничего хуже, чем быть в центре внимания.
— Боюсь, сестричка, тебе придется приучить себя к тому, что на тебя будут смотреть все чаще — женщины с завистью, мужчины — с вожделением.
— Не пытайся задобрить меня фальшивыми комплиментами. Я слышала от дедушки Томаса, что ты проиграл все свои деньги, выданные на три месяца, и теперь хочешь выклянчить еще.
Лесли протестующе поднял руки.
— Святая Мария, я не прошу денег у женщин, сестрица. — Он нагнулся и прошептал ей в ухо:
— Я не такой дурак, чтобы долго оставаться без денег. Все думают, что я приятный малый, но без царя в голове. Но тебе я докажу, что они ошибаются. Я мужчина, в конце концов, и, хотя мне всего двадцать один год, тоже заслуживаю уважения.
— Никаких новых дуэлей, Лесли.
— Нет, сестрица, впрочем, оставим этот разговор. А вот и наш гость.
Ориел обернулась и увидела на пороге Блэйда. Какое-то время он стоял неподвижно, и раздражение вновь охватило Ориел при виде этого темноволосого красавца, чья одежда, выдержанная в черных и золотых тонах, еще больше подчеркивала его статность. Темный шелк усиливал серебристый блеск его глаз. Он вошел в комнату торжественным, парадным шагом, словно король в тронный зал. Наклонившись к руке тетки Ливии, он поцеловал ее, как принято во французском этикете, в отличие от английского, в соответствии с которым ему следовало целовать ее в щеку. Так или иначе, эта скромная демонстрация изящных манер привела Ориел в еще большее раздражение.
Поцеловав руку Ливии, он подошел к Фейт. Наклонившись к ее руке; он скосил глаза на Ориел, его взгляд был игривым и насмешливым. Оторвавшись от руки, он продолжал смотреть на нее, улыбаясь хищней улыбкой рыси. Затем что-то шепнул Джейн, отчего та начала хихикать.
