тихонько большим пальцем повернул кольцо камнем наружу и сжал руку в кулак. Просто так я не сдамся!
— Голод и болезни, смерть и скорбь! — на помост взошел дряхлый жрец, воздел костлявые руки вверх — Слепец ведет слепого, весь мир идет к пропасти. И все через проклятых эллинов и римлян! Это они принесли с собой в Египет фальшивых идолов, разврат и порок, отвратили египтян от веры в истинных богов.
Присутствующие прекратили петь, я видел, как жрецы внимательно слушают старца.
— Мы долго терпели захватчиков, но терпению пришел конец! — главный жрец продолжал вещать, накручивая себя и приходя в экзальтацию — Спасти Египет может только Великий Сет — так же, как когда-то он спас божественного Ра! Да свершится воля небес, да пробудится от долгого сна наш бессмертный Господин!
— Сет, Сет! — начали скандировать рядовые жрецы.
Но главным было не это. Только находясь на возвышении каменного ложа, я увидел, что в тех трех саркофагах, окружавших алтарь, и на которые я не обратил поначалу особого внимания, лежали смуглые, обнаженные тела девушек. Живых девушек! Поскольку хоть они и не двигались, но были в полном сознании и смотрели на происходящее безумными глазами. Рты заткнуты кляпами, руки связаны. Я повернул голову и встретился взглядом с одной из девушек — в карих глазах застыли ужас и мольба о помощи.
Вот и нашлась пропажа… Никаких работорговцев — девушек похитили жрецы, чтобы принести в жертву своему Сету.
Так. Для начала нужно успокоиться. Потом обратиться к Господу с искренней молитвой. Иисус не оставит нас без помощи. Жаль, легионеры без сознания, общая молитва сейчас не помешала бы. Стоило мне закрыть глаза и начать молиться, как Слово тихо зазвучало в голове, а потом начало набирать силу, постепенно переходя в мощную токкату. Свет от сердца стал расходиться по всему телу, согревая его теплом и возвращая подвижность мышцам и суставам.
Но дальше мне сосредоточится не дали.
— Несите змей! — распорядился слепой жрец.
Глаза мои открылись сами собой. Змей?!! Этого еще не хватало! А жрецы уже тащили плетеные короба к саркофагам и начали вытряхивать из них живых змей прямо на тела девушек. Ужас накрыл меня с головой! Короткий ежик волос стал дыбом, когда я увидел, как десятки кобр в бешенстве начали жалить беззащитные тела. А потратив яд, свились клубками, оборачиваясь вокруг шеи, рук и ног своих несчастных, обезумевших от страха жертв.
Волны ужаса и боли, исходящие от саркофагов, были столь ощутимыми, что я увидел, как они устремились к каменному змею над моей головой, напитывая его темной энергией. У змея полыхнули багровым светом глаза, раздулся капюшон — он словно оживал на моих глазах. Мерзкая тварь выросла в размерах, и с угрожающим шипением склонилась надо мной, высунув из пасти раздвоенный язык. В зале раздался зловещий хохот гиен, обезьяньи вопли и жуткие, потусторонние крики каких-то птиц. Казалось, что сама Тьма прорывается из ада прямо сюда, на Землю.
Чем ближе были глаза каменной змеи, тем сильнее становилось ее шипение. Тварь словно играла со мной, наслаждаясь моей беспомощностью и питаясь тем ужасом и страхом, что царили в зале. Я судорожно собирал Свет внутри себя, концентрируя его энергию в правой руке и готовясь к решающему моменту. Кольцо на руке нагрелось от переполняющей его силы.
— Да свершится воля Великого и Бессмертного Сета! — завопил слепец, падая на колени и простираясь ниц. Его примеру последовали все остальные.
Но все это я увидел лишь боковым зрением, не спуская глаз со змея и боясь пропустить его бросок. Время замедлилось и все звуки пропали, словно мы погрузились под воду… И когда змей атаковал меня, я, преодолев оцепенение, ударил кулаком прямо в его морду, впечатывая кольцо Соломона между ноздрями чешуйточаго гада.
— ИЗЫДИ, тварь!
Мой отчаянный вопль разнесся по храму, взламывая вязкую тишину. И вслед за ним полыхнул беззвучный, ослепляющий взрыв — Тьма столкнулась со Светом…
* * *
— …Любезный Кокцей! Как же я рад, что ты нашел возможность навестить меня! — Из дверей атриума, радостно улыбаясь, навстречу гостю вышел хозяин виллы.
Тиберий Клавдий Друз Нерон Германик — сын покойного брата нынешнего императора — носил с ним одно имя и был назван своими родителями в его честь. Но чтобы не путаться в именах и не раздражать лишний раз Принцепса, племянника все называли просто Клавдием, поскольку после смерти своего отца Друза, он формально стал главой старшей фамильной ветви рода Клавдиев. Сам Тиберий откровенно презирал чудаковатого, болезненного родственника, считая его человеком недалеким, совершенно негодным для государственной службы, и оттого безобидным. Клавдий не только не интересовался политикой, он еще и всячески избегал Рим, подобно самому Тиберию. Жил попеременно, на своих виллах — летом в Кампании, зимой в пригороде столицы, появляясь в Риме только по мере надобности.
Вот сюда, на виллу, расположенную в Капуе неподалеку от Неаполя, и заглянул по дороге из Рима на Капри Марк Кокцей Нерва — ближайший, а по существу единственный друг императора Тиберия. Высокий, худощавый, с густыми волнистыми волосами, он выглядел моложе своего царственного друга, хоть они и были с ним практически ровесниками.
— Приветствую тебя, дорогой Клавдий! Как ты здесь поживаешь?
Лицо хозяина озарила добродушная улыбка.
— Мне не на что жаловаться, Кокцей. Боги милостивы ко мне и кроме бесконечных испытаний со здоровьем, посылают иногда на мою долю и небольшие радости. Вот ты сегодня приехал, дорогой мой гость, доставив огромное удовольствие скромному отшельнику, недавно жена Элия родила мне дочь Клавдию Антонию. Так что все вроде бы неплохо, мне не в чем, упрекнуть богов.
Нерва сочувствующим взглядом окинул племянника императора. Этот несчастный, больной человек никогда ни на что не жаловался, хотя был глух на одно ухо, сильно хромал из-за перенесенного в детстве паралича и испытывал временами сердечные приступы, доводящие его до полного отчаяния. Если прибавить к этому дрожание рук, подергивание головы и заикание, с детства ставшее предметом насмешек в семье, а потом и во всем Риме, то картина складывалась совсем безрадостная. Но Клавдий не унывал.
Не допущенный Августом, а потом и Тиберием до государственной службы, он нашел себя в написании исторических трактатов и прослыл в Риме человеком начитанным
