– Верни ему жетон, пожалуйста. Я оставила в боковом кармане твоей куртки.
А потом положила трубку.
С тех пор прошел еще день. Мы с Шоном остались в доме вдвоем, но не разговаривали с самого отъезда Арта. Кроме опустевших комнат, нас разделяли тяжесть ожидания и общая боль, делиться которой один с другим не собирался.
Решившись наконец отдать жетон, я нахожу Шона на кухне. Он сидит на табуретке, опустив локти на стол и смотрит в окно. Перед ним распечатанные билеты на самолет. Значит, Ник прислал, как и обещал.
– Ты обедал? – спрашиваю я, пытаясь привлечь внимание. Надо признать, после отъезда Артура с разнообразием еды в нашем доме стало совсем туго. Не то, чтобы Шон жаловался. Он вообще никогда ни на что не жалуется. Но даже мой желудок уже начал протестовать.
Рид молчит.
– А хочешь?
И даже сейчас, точно зная, что холодильник пуст, Шон безразлично качает головой.
– Чай?
На этот раз я удостаиваюсь лишь кратким «нет». Но все равно набираю воду и включаю чайник. Шон молча достает коробку печенья, сахарницу и ставит на стол.
– Они оба пьют без сахара, – вдруг говорю я. – Такой же горький и черный, как и их жизнь.
Шон хмыкает.
– Что, слишком много пафоса?
Он пожимает плечами.
Вывести Рида на личный разговор все равно, что заставить Артура неделю молчать – невыполнимо! И вдруг в наступившей тишине я чувствую укол вины, что за прошедшие дни ни разу не подумала о том, как он справляется. Но самое забавное, что Шон сам ни разу не заходил, перекинуться хоть парой слов.
Мгновение, и вдруг такой простой ответ разрастается внутри теплом. Ширится, дотягиваясь до кончиков пальцев, и понимание становится таким логичным и закономерным.
– Знаешь, почему у нас ничего не вышло? – спрашиваю я, не сдержав улыбку.
Весь вид Шона как будто возопиет в ответ, все ли со мной в порядке. Я закрываю глаза в попытке отыскать слова, которые смогут внятно объяснить, что я чувствую сейчас, потому что простые вещи всегда так сложны для понимания.
– Мы с Ником… – продолжаю я, впервые осознавая, как много мелочей: сотни, тысячи, таких важных и жизненно необходимых, не замечала прежде. – …Мы постоянно ссорились, даже когда были вместе в той, прошлой жизни, потому что... мы два чокнутых упрямца.
Сказанное «мы» все еще вибрирует в воздухе, окутывая болезненно-мягким теплом. Я вспоминаю утренние обмены колкостями, забавные на самом деле; как Ник ворчал по вечерам и называл меня избалованной несносной девчонкой; ругался за то, что снова вынужден таскаться со мной, но при этом ежеминутно укутывал взглядом, словно проверяя, что все в порядке.
По телу ползут мурашки.
Какой же я была глупой.
– Сейчас я понимаю, каждый раз, несмотря на разногласия, мы шли друг другу на встречу. И чаще всего Ник, своенравный, вечно отстаивающий собственное мнение до сорванной глотки и убеждающий всех, что никто ему не нужен, шел мириться первым. Те сцены, возможно сложно назвать нормальным, человеческим примирением, но он никогда не оставлял меня. Каждый раз будто повторяя: «Да, я злюсь. Но я рядом».
Рид поднимает взгляд – закрытый, кажущийся безэмоциональным, но уже не равнодушным. Хотя, возможно, он таким никогда и не был.
– Разве ты не видишь, что Рейвен такая же? Вот только в отличие от меня, она была одна, Шон.
– Но ей, – вдруг включается в разговор Рид, – не нужно…
– Порой думаешь, что знаешь человека, можешь на детали его разложить, но, поверь, часто мы видим не его самого. А его гордость, принципы, детские обиды. Чтобы добраться до сути приходится срывать эти маски одну за одной. И это больно. А у Рей их столько, что до конца жизни работы хватит.
Устало сжимая переносицу, Шон выдыхает.
– Иногда мне кажется, что ее голова – самый сложный механизм из всех что когда-либо видел. Единственный, который никогда не смогу разгадать. Этого и боюсь. Может, поэтому он так притягивает? Потому что нужно бороться, чтобы заполучить его?
Я хмыкаю.
– Тебе придется. Причем возможно всю оставшуюся жизнь.
И мне кажется, уголки его губ растягиваются во что-то смутно напоминающее улыбку.
– Если ты хочешь, разумеется, – добавляю я. – Помнишь, что ты говорил мне про жетон? – Я сажусь рядом с ним, достаю металлическую планку из кармана и кладу на стол. – Потерять его хорошая примета. Значит, смерть точно обойдет тебя стороной. Ведь сбылось.
– Откуда он у тебя?
Шон все еще пытается звучать ровно, но с каждой фразой в его голос прорываются яркие искры и эмоциональные всполохи, не свойственные ему обычно.
– А ты отгадай, – улыбаюсь я.
– Ты уверена, что на той стороне играешь? Она называла тебя избалованной принцессой, а меня картонным билбордом у дороги.
– Может, ей тоже было больно? И страшно.
– Думаешь? Не верю.
Я внимательно смотрю на него, откидываюсь на стул и закидываю руки за голову.
– Возможно Рейвен была права.
– В каком смысле?
– Что ты бесчувственный как гравий.
– Прости?
– Исключительно ровно рассыпанный гравий, если тебе так больше нравится.
– Ви, прекрати!
– Я не оправдываю ее поступок. Она и сама когда-то выбрала тебя как выбирают машину в автосалоне – по техническим характеристикам. Но хотя бы нашла смелость признаться. А ты боишься. Хотя знаешь, что сам, пусть и не специально, оставил в ее жизни след более, чем болезненный.
Шон молчит, глядя на меня так, будто я влепила ему пощечину.
– Ты права, – вдруг говорит он. – Я боюсь. Потому что моя жизнь с самого детства шла по плану. Это просто и понятно. Я ненавижу, когда где-то непорядок. Когда кровать заправлена неправильно. Когда что-то лежит не на своем месте или просто под ногами валяется. В этом мире сотни прекрасных правил, законов, закономерностей, они все служат определенным целям, чтобы не развалить этот мир на части, но она… она…
– Не подчиняется ни одним из них?
Шон опускает взгляд.
– Она приносит в мою жизнь хаос.
– А зачем тебе порядок?
И тогда его прорывает.
– Чем сильнее я пытаюсь исправить все, тем делаю только хуже, – вместо привычно размеренно сказанных слов из Шона льется целый бессвязный поток. – Я привык к службе. Командиру, собственной стране. Всегда все сводилось к понятным целям, достигнув которые ты мог на что-то
