что, мне грех жаловаться.
Моя настоящая фамилия Винтер. Арчибальд Винтер.
Зия долго хохотала, впервые услышав. Сказала, что звучит как заевший пропеллер, и больше подходит либо фамильному английскому лорду либо собаке. А так как ни тем ни другим я не был, имя отправилось в долгое пешее следом за фамилией.
– Теперь тебя будут звать Артур, – сурово сказала она.
Пришлось захлопнуть рот и тихо переварить.
Зи не была мне теткой. Да и вообще родственницей. Просто в один день приехала и увезла в другой город, а я… Я не был против.
– Никто не должен знать. Уяснил? Хватит мне проблем с твоими чокнутыми родственниками.
Сейчас я понимаю, по сути она не имела никакого права меня усыновлять. Видимо поэтому мы и переехали из Манчестера. Возвращение Клары в родные стены было бы само собой разумеющимся лет двадцать назад, но так как все эти годы дома она не появлялась, семья испытала потрясение. Тогда я еще не знал, что такое семья. Поэтому с восторгом смотрел в будущее.
Хейвен встретил меня весенним дождем, исписанными стенами, и документами на новое имя.
– Не потеряй, бестолочь белобрысая!
Что-то похожее пробурчала себе под нос странного вида женщина, откуда-то из-под стола выудив мой паспорт. Я ей улыбнулся. Опустил взгляд на документ и улыбнулся снова. Еще шире.
Потому что пока она, отвернувшись, шарила своей пухлой рукой по столу, я стянул оттуда степлер и карманные часы. На кой черт мне степлер понадобился, я не помню. Наверное, это был вопрос принципа. За «гостеприимство».
– Остаток суммы, – протянула она руку Кларе. Та достала из сумки конверт.
– К А В А Н О, – произнес я по буквам, выглядывая из-за ее плеча. Звучало очень по-итальянски. Почти как «аэропорто» или «нон-каписко», что последние пару недель приходилось повторять часто и означало: «Нет, ни черта я вас не понимаю». На тот момент все, что я знал про Италию и итальянцев было: спагетти, пицца и этот, старый как его… Колизей.
– Теперь у тебя новая семья. – Зи с такой угрозой протянула слово СЕМЬЯ, что я реально задумался, не стал ли полноправным членом сицилийской мафии. Хотя потом мысленно добавил: «Круто!».
– Идем, – проскрипела она, и не оборачиваясь целенаправленно зашагала куда-то вниз по улице, словно отлично зная не только этот город, но и район.
Клара родилась и выросла в Хейвене. В двадцать два она следом за парнем, вопреки протестам семьи, переехала в Манчестер, но что-то там у них не заладилось. Возвращаться назад было стыдно, замуж ее так никто и не взял, так что я был уверен, в том и была причина ее депрессии, и решил немного подбодрить.
Достал из кармана отцовскую гармошку, поднес к губам и выдул фальшиво первые пять нот Аве Мария. Самой «итальянской» песни из всех, что были мне известны.
Но Клара выхватила ее из моего рта, едва не съездив по зубам.
– Если твои музыкальные способности в течение следующей недели не превзойдут последнюю песнь раненого койота, я верну тебя обратно, – пообещала она. Вот тогда я точно понял: мы поладим. Провел две невидимые линии на груди, мол клянусь, и рассмеялся в ответ. Возвращать-то все равно было некуда. Папаша сел минимум на двадцатку. У него уж точно договориться не вышло. Ни с жизнью, ни с прокурором.
Клара покачала головой.
Чем ниже мы спускались по улице, тем чаще слышались приветствия. Если б можно было растянуть транспарант, на нем точно светилось бы красным: «Беглянка Клара вернусь в город! Без мужа, и с сыном, которого скрывала все эти годы!». Новость разнеслись по общине со скоростью лесного пожара и уже на следующий день наш дом ломился от внезапно нагрянувших «родственников».
– Он у тебя что, альбинос? – эту фразу я слышал в течение первого года так часто, что к двадцатому разу даже научился не закатывать в ответ на нее глаза. На фоне черноволосых и смуглых итальянских отпрысков я действительно выделялся. Да что говорить, даже Ник, присоединившийся к нашей общине позже, больше смахивал на родившегося где-нибудь в Портофино, чем я.
Кстати этот фрагмент для тебя, чувак. Когда ты забудешь всё, я позабочусь, чтобы напомнить, в каком ты был шоке, когда «попал» в семью, впервые заночевав у нас дома.
Он ещё тогда не знал, что семья – это не просто слово. Это манера жизни. Это полное отсутствие той самой личной жизни вовсе. Это когда шумно, громко и все общее. Это клетка, которая никогда тебя не выпустит, и это самое большое благословение свыше. Потому что ты, запомни, никогда не останешься один.
Было утро. Ник, зевая, застегивал ботинки. Его черные волосы после ночи, проведенной на свернутой куртке торчали в разные стороны, но несмотря на помятый вид, выглядел он до удивления аккуратно. Свернув одеяло рулон, он принялся убирать за собой постель. «Вот, делать нечего», – подумал я. Свою я никогда не убирал. Все равно ведь вечером расправлять заново.
Я прищурился и посмотрел на часы с расколотым циферблатом, что висели на стене.
– У тебя есть примерно сорок пять секунд, чтобы убраться отсюда, иначе, считай, ты попал, – произнес я. – Потом пеняй на себя.
– В каком смысле? – опешив, переспросил Ник. – Ты же говорил автобусы только с десяти по выходным ходят.
– Я тебя предупредил, – довольно ухмыльнулся я и поплелся на кухню.
В святая святых как и всегда царила идеальная чистота. Чище могло быть разве что в морге. Единственное место, в котором, как говорила Зия «запрещалось гадить». Я открыл холодильник, достав оттуда бутылку разведенного из концентрата апельсинового сока за 55 центов и сделал глоток прямо из горла. Химия, из которой варганили эту дрянь уже начала горчить, но пока не скисла, так что пить было сносно.
Ник присел за пошарпанный стол.
– Стой! – оторвавшись от бутылки, остановил его я. – Там вчера из туши свиньи кровь пускали. Отвечаю, Вито как всегда после себя нормально не убрал. Заляпаешь свои мажорские брюки.
Он недоуменно уставился на меня, и я перевел взгляд на потолок, откуда свисал железный крюк.
– Врагов семьи на нем же подвешивают, – улыбнулся я.
