заметив несколько больших пластов штукатурки на тротуаре, отвалившейся с фасада пострадавшего здания. — Неудобно было бы перед товарищем Сталиным… — произнес он, занимая водительское место.
— А товарищ Сталин здесь причем? — Не смог я сдержать своего удивления, плюхаясь на мягкий кожаный диван. — Неужели бы он ваш автомобиль, даже такой вот «с иголочки», проверять стал?
— Так товарищу оснабу эту «Победу» лично Иосиф Виссарионович и вручил, — пояснил мне полковник, усаживаясь на пассажирское кресло рядом с водителем. — Она — наградная, как вот этот пистолет, например, — полковник протянул мне свое табельное оружие, которое только что вынул из кобуры.
Я принял из его рук ТТ, который привычным грузом лег в мою ладонь. Я не помнил ничего из своей прошлой жизни, но ощущение того, что с этой смертоносной игрушкой я знаком не понаслышке, меня не покидало. Причем, очень и очень хорошо знаком — мышечная память, в отличие от обычной, меня во время болезни не покинула.
Приглядевшись внимательнее, на вороненом металле затворной рамы я увидел мелкую витиеватую гравировку: «Полковнику Легиону А. Г. за особые заслуги перед отечеством. СССР. 1943. Сталин И. В.»
— А Легион А Гэ, это вы, товарищ полковник? — уточнил я.
— Анастасий Гасанович, — произнес полковник, протягивая мне руку, которую я с уважением пожал. Не каждый же день встречаешься с людьми, награжденными лично товарищем Сталиным.
Рукопожатие у Анастасия Гасановича оказалось железным, словно моя рука угодила в большой медвежий капкан, а рука ледяной, словно он снежки на морозе лепил. Мои кости поначалу захрустели, но вскоре адаптировались, справившись с нагрузкой.
— Силен ты, Мамонт! — довольно кивнул полковник Легион и широко улыбнулся. Правда его лицо, отчего-то, оставалось каким-то каменным и неживым. Только в темных глазах проблескивал какой-то опасный «огонек». — Вот такую же надпись, как на пистолете, я предлагал нанести на дверь этой «Победы» с водительской стороны, — забирая у меня наградное оружие, вполне добродушно усмехнулся Легион, но ледяной огонек из его глаз никуда не ушел.
— Шутник, да? — фыркнул из-за баранки товарищ оснаб. — Представляешь, Мамонт, как мне с такой надписью по Москве-то ездить?
— Зато ни один угонщик на твой драндулет не покусится! — поддел Головина полковник. — А босота воровская будет его третьей дорогой обходить — мало ли каких Артефактов в машину напихали. Да и гнев товарища Сталина не каждый сумеет пережить!
— Ну, вот, скажи, Мамонт, как с этим шутником прикажешь бороться? — деланно возмутился товарищ оснаб. — Вроде и взрослый человек, целый полковник, а иногда ей-ей, как дитя малое! — продолжал ругаться на своего спутника князь Головин, но мне уже стало ясно, что он нисколько на него не злится.
Вся эта их пикировка была настолько необременительной и беззлобной для обоих моих спутников, принося им явное удовольствие. И самое странное, что, оказавшись в их окружении, мне отчего-то стало так хорошо и беззаботно, как будто я оказался среди самых лучших и верных друзей, которых только можно себе представить. И это возникшее вдруг чувство никак не хотело меня отпускать. Да и я сам не хотел, чтобы оно меня отпустило.
— Товарищ оснаб, разрешите обратиться? — Я постарался отвлечься от нахлынувших меня чувств. — А куда мы сейчас?
— В Кремль, — просто, как будто не сообщил мне ничего особенного, отозвался Головин, не отрывая взгляда от дороги.
— В Кремль? — Сказать, что я удивился — это ничего не сказать. Бывать в самом сердце столицы, да и всей Родины, мне как-то еще не доводилось. — А зачем?
— Как зачем? — Повернулся ко мне полковник Легион. — Ты что же, с товарищем Сталиным не мечтаешь познакомиться?
— Да ладно тебе, Анастасий, не смущай юношу раньше времени! — высказал полковнику Александр Дмитриевич, который сейчас был Петром Петровичем. — Насчет товарища Сталина обещать не буду, а вот с товарищем Берией однозначно придется познакомиться.
— Товарищ Берия? А это кто? — Пропавшая после болезни память молчала. И названное мне имя, в отличие от имени товарища Сталина, я вспомнить не мог.
— Серьезно не помнишь? — Вновь обернулся ко мне Агастасий Гасанович. — Как же так? Берия, Лаврентий Павлович? Ну?
— Не помню… — Я на секунду завис, пытаясь вызвать из памяти хоть какие-то ассоциации. Но, ничего — глухо, как в танке. — Нет, — наконец с уверенностью произнес я, — совсем ничего.
— Интересное кино! — вновь ненатурально хохотнул полковник Легион. — Товарища Сталина, значит, помнишь, а товарища Берию — нет?
— Так это же — товарищ Сталин! — Я пожал плечами. — А этот ваш Берия — кто? — вновь повторил я свой вопрос.
— Действительно, кто? — усмехнулся полковник. — Всего-лишь Генеральный комиссар государственной безопасности, нарком внутренних дел, зампред Совета министров, Маршал Советского Союза… Ну, и еще там по мелочи всякого наберется…
Глава 14
Я удивленно качнул головой, но никаких ассоциаций имя Генерального наркома госбезопасности у меня не вызывало. Даже чужая память молчала, не желая вновь раскрывать свои тайны. Может, оно и к лучшему? Устал я уже от таких вот нежданчиков.
— И что, все это один и тот же человек? — произнес я, так и не «воскресив» в памяти этот образ. — Ну, этот ваш товарищ Берия? Жаль, что не помню, — пожал я плечами, — достойный, должно быть, и интересный человек.
— Вот ты, Мамонт, точно интересный человек, — произнес полковник, продолжая пристально меня изучать.
От его немигающего взгляда у меня даже мурашки по всему телу побежали. Хоть, Легион и не предпринимал против меня никаких агрессивных действий, от него веяло какой-то опасностью, что ли… А еще могильным холодом и смертью… словно в распахнутое свежее погребение заглянул…
В общем, какой-то потусторонней жутью от него несло, что озноб бежал до самых кончиков пальцев. И, вместе с тем, я отчетливо понимал, что мне его бояться не следует. Словно мы с ним одной веревочкой связаны… Вот, только бы знать, какой?
Но, что он мне не враг — это однозначно. И не друг — тоже. Он — нечто большее… Словно, чуть подзабытая, разделенная полями, лесами и километрами, подзабытая «за давностью», но очень близкая «родня»… Как такое может быть, и с чем все это связано — а хрен его знает? Может, нахлынет на меня в очередной раз «откровение» чужой памяти, и все прояснится само собой. А пока и не буду даже голову над этим ломать.
А вот товарищ оснаб, что молчаливо рулил, не отрывая глаз от дороги, вызывал у меня абсолютно иные чувства — словно знакомы мы с ним давным-давно. Вот он, как раз, мне самый близкий друг и соратник, с которым мы вместе не один пуд соли без хлеба стрескали. И за него
