чай, доктор ходил взад и вперед по комнате, а я сидела у камина, и ни слова не было сказано. Чай взбодрил меня, и доктор заметил перемену к лучшему в моем лице. Он сел напротив у стола и наконец заговорил: «Если бы у меня было десять тысяч фунтов в эту минуту, я отдал бы их за то, чтобы не компрометировать себя в вашей отчаянной спекуляции со смертью мистера Армадэля».
Он сказал эти слова резко, запальчиво, что не вязалось с его обычным обращением. Был ли он сам испуган или старался испугать меня? Я решилась заставить его объясниться, прежде всего относительно того, что касалось меня.
«Минуту, минуту, доктор, – сказала я. – Вы обвиняете меня в том, что случилось?»
«Конечно нет, – отвечал он угрюмо. – Ни вы и никто не мог предвидеть того, что случилось. Когда я говорю, что отдал бы десять тысяч, чтобы не участвовать в этом деле, я не осуждаю никого, кроме себя. А когда я скажу вам, что не позволю воскресению мистера Армадэля погубить меня, не воспротивившись этому всеми силами, я открою вам одну из самых простых истин, когда-либо открытых мною мужчине или женщине за всю мою жизнь. Не думайте, что я подло отделял свои интересы от ваших в общей опасности, теперь угрожающей нам обоим. Я просто указываю разницу в риске, которому мы взаимно подвергались. Вы не использовали все свои ресурсы на приобретение лечебницы; вы не давали ложных показаний перед судьей, которые наказываются законом как клятвопреступление…»
Я опять перебила доктора. Его эгоизм принес мне больше пользы, чем его чай: он возвратил мне бодрость.
«Оставим в покое ваш и мой риск и приступим к делу, – сказала я. – Я вижу на вашем столе указатель железных дорог. Уж не собираетесь ли вы бежать?»
«Бежать? – переспросил доктор. – Вы, кажется, забываете, что мои последние деньги вложены в это заведение».
«Стало быть, вы остаетесь здесь?»
«Непременно!»
«А что вы намерены делать, когда мистер Армадэль приедет в Англию?»
Одинокая муха, видимо, последняя из своего рода, пощаженная зимой, слабо жужжала, летая около лица доктора. Он поймал ее, прежде чем ответить мне, и протянул через стол в своем сжатом кулаке.
«Если бы эту муху звали Армадэль, – сказал он, – и если бы вы поймали его, как я поймал ее теперь, что сделали бы вы?»
Взгляд его, обращенный на мое лицо, сразу же устремился, когда он задал свой вопрос, на мое вдовье платье. Я тоже посмотрела на свое платье. Воспоминание о старой смертельной ненависти и вынесенном Армадэлю смертном приговоре охватило меня опять.
«Я убила бы его», – ответила я.
Доктор вскочил, все еще держа муху в кулаке, и посмотрел на меня – чересчур театрально – с выражением крайнего ужаса.
«Убили бы его! – повторил доктор в приступе добродетельного испуга. – Насилие! Убийство! В моей лечебнице! Перехватило даже дух у меня!»
Я встретила его взгляд, когда он выражался с таким искусственным негодованием, рассматривая меня с пытливым любопытством, которое, чтобы не сказать более, нисколько не согласовалось с пылкостью его языка и горячностью тона. Доктор тревожно засмеялся, когда наши глаза встретились, и вернулся к своему обычному обращению за ту минуту, которая прошла, прежде чем он заговорил опять.
«Приношу тысячу извинений, – сказал он. – Мне следовало знать, что слова дамы нельзя принимать буквально. Позвольте мне напомнить вам, однако, что обстоятельство слишком серьезно для… позвольте сказать, всякого преувеличения или шутки. Вы услышите, что я предлагаю, без дальнейших предисловий».
Он остановился и продолжал, используя муху, заключенную в его кулаке.
«Вот мистер Армадэль. Я могу выпустить его или удержать – как хочу, и он это знает. Я говорю ему, – продолжал доктор, шутливо обращаясь к мухе, – дайте мне надлежащие гарантии, мистер Армадэль, что вы не предпримите ничего против этой дамы или меня, и я выпущу вас из кулака. Откажете, и, каков бы ни был риск, я вас задержу. Можете ли вы точно предсказать, каков будет раньше или позже ответ мистера Армадэля? Можете ли вы не сомневаться, – сказал доктор, приноровляя действие к словам и выпуская муху, – что это кончится к совершенному удовольствию всех сторон таким образом?»
«Я не скажу сейчас, – отвечала я, – сомневаюсь я или нет. Дайте мне прежде убедиться, что я правильно понимаю вас. Вы предлагаете, если я не ошибаюсь, запереть двери этой лечебницы за мистером Армадэлем и не выпускать его до тех пор, пока он не согласится на условия, которые наши интересы требуют предложить ему? Могу ли я спросить в таком случае, как вы намерены заставить его войти в ловушку, которую расставите для него здесь?»
«Я предлагаю, – сказал доктор, положив руку на указатель расписания железных дорог, – удостовериться, во-первых, в какое время каждый вечер в этом месяце приходят в Лондон поезда из Дувра и Фолкестона, а потом я предлагаю послать человека, известного мистеру Армадэлю и на которого вы и я можем положиться, ждать прихода поездов и встретить мистера Армадэля в ту минуту, когда он выйдет из вагона».
«Вы придумали, – спросила я, – кто должен быть этот человек?»
«Тот самый, к кому адресовано это письмо», – сказал доктор, взяв письмо Армадэля.
Ответ испугал меня. Неужели было возможно, что он и Бэшуд знали друг друга? Я немедленно задала этот вопрос.
«До сегодняшнего дня я даже не слышал имени этого господина, – сказал доктор. – Я просто следовал процессу выводов рассуждения, которыми мы обязаны бессмертному Бэкону. Как это важное письмо попало в ваши руки? Я не могу оскорблять вас предположением, что оно было украдено. Следовательно, этот человек пользуется вашим доверием. Следовательно, он первый пришел мне в голову. Вы видите, как идет процесс выводов? Очень хорошо. Позвольте мне задать несколько вопросов о мистере Бэшуде, прежде чем мы пойдем далее?»
Вопросы доктора, по обыкновению, вели прямо к цели. Из моих ответов он узнал, что мистер Бэшуд был управителем Армадэля, что он получил это письмо в Торп-Эмброзе сегодня утром и привез его прямо ко мне с первым поездом, что он не показывал его и не говорил о нем перед отъездом ни майору Мильрою и никому другому, что я получила от него эту услугу, не доверив ему моей тайны, что я поддерживала с ним отношения как вдова Армадэля, что он скрыл это письмо, вообще повинуясь только предосторожности, так как я предложила ему молчать до тех пор, если в Торп-Эмброзе случится что-нибудь странное, пока он не посоветуется со мною, и наконец, что причина, по которой он в этом
