— Так мало…
— Малышка, ты же знаешь — будь моя воля, я бы жил здесь с тобой всю жизнь. Но в Москве у меня…
— Знаю, знаю, — кивнула она. — Дела.
Оркестрик затих. Но через несколько секунд заиграл вновь.
— Послушай, детка… — заговорил Камакин тихим голосом. — А этот киллер… Как бишь его…
— Бернд, — сказала Татьяна.
— Ну да, Бернд. Он все еще в России?
Татьяна пожала острыми плечиками:
— Не знаю. А зачем тебе? Боишься, что я закажу тебя еще раз?
— Смешно, — оценил шутку Лев Анатольевич (на самом деле шутка ему очень не понравилась). — Нет, просто интересно. Ты не поверишь, но я никогда не видел живого киллера.
— Ты прав — я не верю, — улыбнулась Татьяна. — И что дальше?
Камакин придвинулся к ней поближе и спросил, понизив голос до хриплого шепота:
— Ты можешь меня я с ним познакомить?
Татьяна усмехнулась и ответила:
— Нет.
— Почему? — насторожился Лев Анатольевич.
— А вдруг ты закажешь ему меня?
Камакин вздохнул.
— Детка, тебе не кажется, что эта шутка затянулась? — недовольно сказал он. — Мы же договорились оставить всю эту мрачную историю в прошлом.
— Тогда зачем тебе киллер?
— Я же говорю — любопытство. — Взгляд Татьяны стал подозрительным. Лев Анатольевич понял, что слегка перегнул палку, и поспешно добавил: — А впрочем… давай не будем об этом говорить. — Он посмотрел на часы. — Так как насчет гондолы, детка? Мы возьмем самую красивую гондолу с самым красивым гондольером.
— При чем тут внешность? — пожала плечом Татьяна. — Главное, чтобы у него был красивый голос. Я люблю, когда гондольер поет.
— Для тебя я закажу самого Пласидо Доминго! Допивай вино, и идем!
2
В то время как Камакин с Перовой катались на гондоле по лазурной воде Венецианской лагуны, старший помощник генпрокурора Александр Борисович Турецкий сидел у себя дома на кухне и с аппетитом поглощал приготовленную женой солянку.
Жена Ирина тем временем, положив щеку на кулак, смотрела на то, как он ест.
— Не смотря на меня, а то подавлюсь, — строго сказал жене Александр Борисович.
— Не подавишься. Потому что на тебя смотрят глаза любящей жены.
Турецкий улыбнулся и продолжил поглощение солянки.
— Кстати, — сказала Ирина, — ты со Славой Грязновым давно общался?
— Недавно.
— Спросил, почему в гости не заходит?
Александр Борисович кивнул:
— Угу.
— А он?
— А он занят.
Ирина вздохнула:
— Он всегда занят.
— Нет, — покачал головой Турецкий, жуя хлеб, — сейчас по-особому занят. Занимается делом о заказном убийстве одного крупного московского чиновника.
— Настолько крупного, что не может зайти на чашку чаю? Кстати, не разговаривай с набитым ртом.
Александр Борисович послушно прожевал и лишь потом ответил:
— Представляешь, этого чиновника заказала собственная любовница!
Ирина, однако, ничуть не удивилась.
— Видимо, было за что, — философски заметила она.
Турецкий с удивлением на нее уставился.
— Н-да… Вот она — женская солидарность в действии, — изрек он.
Ирина махнула на него рукой:
— При чем тут солидарность? Просто я хорошо знаю мужчин, знаю, как здорово они умеют разозлить даже самую смирную женщину. Кстати, что-то я не слышала в новостях, чтобы убили какого-то крупного чиновника.
— Убийство удалось предотвратить.
— Да? Это хорошо. А что стало с девушкой?
— В том-то и дело, что ничего, — в сердцах ответил Александр Борисович. — Чиновник сам за нее просил. Между прочим, сейчас они оба в Венеции! Продолжают крутить роман.
— Вот что нужно сделать с мужчиной, чтобы он отвез тебя в Венецию, — сказала на это Ирина. — Слушай, Турецкий, а может, и мне попробовать?
— Что попробовать? — не понял Александр Борисович.
— Ну… — Она взяла со стола нож и медленно повертела его в руках, красноречиво поглядывая на мужа.
— Очень смешно, — хмыкнул Турецкий. — Ты знаешь, у меня предчувствие, что дело еще не закончено. Что мы еще нахлебаемся с этим чиновником и его боевой подругой. И что Грязнов обязательно втянет меня в это болото.
Ирина положила нож на стол и посмотрела на мужа мягким взглядом.
— Что-то у тебя сегодня мрачное настроение, — сказала она. — Будь оптимистом. Молодые поссорились, потом помирились — в жизни это бывает, и довольно часто. И потом, не считай себя пророком. Ты тоже часто ошибаешься.
Турецкий закинул в рот ложку солянки и сказал, работая челюстями:
— Я ыкогда ны ошиаюсь.
— Прожуй сначала, пророк, — улыбнулась, глядя на мужа, Ирина. — Ну хорошо. Ты, кажется, мечтал купить новую лодку, чтобы поехать весной с Грязновым на рыбалку?
Турецкий отодвинул опустевшую тарелку.
— С тобой купишь, — посетовал он.
— Так вот, чтобы развеять твои мифы относительно собственной прозорливости, я обещаю: если у этого дела будет продолжение и Грязнов тебя втянет, я сама поеду с тобой в магазин за этой чертовой лодкой.
— Да-а? — поднял брови Турецкий. — И с чего бы это вдруг?
— Ну, — Ирина пожала плечами, — должно же и у тебя в жизни быть хоть что-нибудь хорошее. Ну как, согласен?
— По рукам, — кивнул Турецкий и с самым мрачным видом пожал теплую ладошку жены.
3
Узнав о том, что Камакин уезжает с подругой в Венецию, вице-мэр Москвы Валерий Аркадьевич Костюрин, понятное дело, не обрадовался. Костюрину и своей работы хватало, а теперь на его хрупкие (в буквальном смысле слова) плечи мэр взвалил в два раза больше работы. Говоря по чести, Валерий Аркадьевич был человеком ответственным и от тяжелой работы никогда не бежал.
Однако в то утро он пришел на работу в мрачном и подавленном настроении. Душу вице-мэра Костюрина терзали тревожные предчувствия. Дело в том, что под самое утро Валерию Аркадьевичу приснился неприятный сон. Сначала ему снился длинный-длинный поезд, лениво ползущий по железнодорожной насыпи. Сам Валерий Аркадьевич стоял возле насыпи и почему-то считал вагоны. Занятие это было, прямо скажем, скучное. К тому же солнце палило нещадно, и по лицу Костюрина катился горячий пот.
Валерий Аркадьевич достал из кармана платок, чтобы вытереть пот, и вдруг увидел, что платок у него, всегда безукоризненно белый и чистый, сейчас черного цвета. И не просто черного, а с красной каймой. Как черный квадрат, вставленный в кроваво-красную, траурную рамочку. Костюрин вздрогнул и швырнул платок на землю. Однако налетевший порыв горячего ветра поднял платок с земли, и платок стал кружиться у Валерия Аркадьевича над головой, подобно черной птице.
Сердце у Костюрина защемило. Он перевел взгляд на железнодорожную насыпь и вдруг увидел, что вместо вагонов по железнодорожному полотну ползут огромные зеленые гусеницы. Они были жирные и противные. К горлу Костюрина подкатила тошнота, и он в ужасе проснулся.
Валерий Аркадьевич был человеком суеверным. Собираясь на работу, он все время думал об этом сне, а особенно о черной, траурной птице, кружившейся у него над головой. Брея щеки и глядя на свое бледное отражение в зеркале, он невольно стал напевать:
Черный во-орон, что ж ты вье-ешьсянад мое-ею головой?Ты добы-ычи не добье-о-шься.Черный во-орон, я не твой…
— Тьфу ты черт! Привяжется же такая зараза! — выругался Костюрин и стал яростно размазывать пену по пухлым щекам.
От кофе, предложенного женой, Валерий Аркадьевич отказался.
— В офисе выпью, — буркнул он.
Жена, редко видевшая мужа в таком расположении духа, опешила.
— Что с тобой, Валя? — озадаченно спросила она. — Ты заболел?
— Угу, — снова буркнул Костюрин. — Насморком.
Жена внимательно вгляделась в его бледное лицо и покачала головой:
— Не нравишься ты мне сегодня.
— Можно подумать, я тебе вчера нравился, — усмехнулся Валерий Аркадьевич.
На это жена ничего не ответила. Да и что тут скажешь?
Когда Костюрин выходил из квартиры, жена не пожелала ему удачи, как делала это обычно. От этого на душе у Валерия Аркадьевича стало еще мрачнее.
Но на этом неприятности не кончились. Когда вице-мэр Костюрин вышел из подъезда и двинулся к машине, дорогу ему перебежала черная кошка. Да так быстро, что он даже не успел среагировать и остановиться: так и шагнул — прямо через невидимый роковой пунктир, прочерченный на асфальте кошачьими черными лапками.
«Чтобы тебя „Запорожец“ переехал», — мысленно пожелал кошке Валерий Аркадьевич. И двинулся к машине.
— Здравствуйте, Валерий Аркадьевич! — поприветствовал его водитель.
— Здравствуй, Паша.
Водитель посмотрел на шефа в зеркальце обзора и сказал:
— Надо было через левое плечо сплюнуть и сказать «чур меня». Я всегда так делаю.
